Глава 8

8

Шагаю по коридору и крепко сжимаю косметичку так сильно, что суставы ноют от перенапряжения..

Медленно выдыхаю, и выдох получается прерывистым, свистящим. Стискиваю зубы так сильно, что мышцы на висках пульсируют болью.

Я злюсь. Очень.

Никакой эйфории, никакого трепета от повышения. Только чистая, концентрированная, лютая ненависть к Михаилу Валентиновичу. Она горит в груди. Нет! Полыхает!

Вот что имеют ввиду молодые, когда говорят “пукан горит”.

Я, конечно, подозревала, что наш босс тот еще фрукт, но не думала, что при личном знакомстве окажется таким гадким, мерзким, отвратительным козлом, которому хочется все рога пообломать и запихать… в пукан!

Так яростно топаю к лифтовой площадке, что стук моих каблуков — невысоких, строгих, черных — гулко расходится эхом по пустому коридору, отражаясь от глянцевых стен и натяжного потолка. Бум-бум-бум.

Ух, я ему покажу. Я не просто выведу наш отдел логистики на новый уровень.

Нет!

Я запущу его прямо в космос!

А потом, после новых рекордов и головокружительного роста, я зайду в кабинет Михаила Валентиновича.

Стучать не буду.

Просто войду. Кину на его идеальный дубовый стол заявление об увольнении. И тогда он… о, тогда он действительно испугается.

Он поймет, что потерял не просто сотрудницу-женщину. Он потерял идеального руководителя, нацеленного на рост, на прорыв, на рекорды, а таких управленцев надо еще поискать.

Он будет умолять меня остаться, родумать, предложит тройную зарплату. А я буду тверда.

Скажу «нет» и уйду. А может, устроюсь к нашим конкурентам. О, да! Так и поступлю!

И тогда Михаил Валентинович, этот седой мачо, точно всплакнет. Нет, он разрыдается горючими слезами и начнет вырывать клочьями седые волосы — и на голове, и на груди. От отчаяния.

Я даже не замечаю, как захожу в лифт, как жму кнопку шестого этажа, как смотрю на свои отражение в зеркальных стенках — раздутые ноздри, яркие пятна на щеках, глаза, горящие мрачным огнем. Лифт плавно опускается, а в голове уже роятся планы мести, грандиозные и прекрасные.

Выхожу.

Мои каблуки снова начинают свою барабанную дробь по кафели. Возле двери в отдел логистики я натыкаюсь на Ольгу.

Она тут же суёт мне в руки бумажный стаканчик, от которого веет терпким, горьковатым ароматом свежесваренного кофе.

— На, держи. И я себе взяла, — говорит она, делая глоток из своего стаканчика.

— Оля, ты меня бросила, — выдавливаю я, принимая кофе. Голос звучит обиженно, по-детски. Чёрт. — Взяла и бросила!

Ольга приобнимает меня одной рукой. От неё пахнет дорогим парфюмом — пионы и что-то пудровое.

— Это было тактическое отступление, дорогая, — фыркает она. — И я Мишу адекватно могу воспринимать только минут пять.

Она мягко, но решительно толкает дверь плечом и втягивает меня за собой в кабинет.

Наш отдел. Просторное помещение, залитое холодным светом люминесцентных ламп. Семь рабочих столов, заваленных бумагами, мониторами, кружками.

Мои коллеги тихо и сосредоточенно копошатся за мониторами. На стук двери и наше появление отзываются лишь беглыми, отвлечёнными взглядами и вновь погружаются в экраны.

Только Аркаша, длинный, тощий, вечно взъерошенный, что сидит за соседним с моим столом у окна, говорит по телефону что-то тихое, но напористое.

— …Нет, вы слушайте, фуры из Красноярска должны были быть здесь ещё вчера! Какие «завтра»? В договоре чёрным по белому… Да-да, именно сегодня!

Он видит нас, кивает и продолжает своё нытьё в трубку. Да, именно нытье. Он плачется, а не требует.

Аркаша вздыхает, прощается и кладет трубку.

Ольга выходит на середину кабинета, звонко стучит ногтем по своему стаканчику. Этот тихий заставляет всех вздрогнуть и оторваться от дел.

— Так, народ! Все внимание на меня! — объявляет она своим чётким, громким голосом, не оставляющим места для непослушания. — У меня важная новость.

— Нам повышают зарплаты? — тут же доносится из дальнего угла голос Ивана, пухленького, лысеющего логиста с вечно печальными глазами.

Ольга недовольно зыркает на Ваню. Это взгляд, от которого вянут цветы. Ваня Затыкается.

— Я ухожу. В бессрочный отпуск домохозяйки.

В кабинете повисает тишина, нарушаемая лишь гулом системного блока.

— А теперь главное, — Ольга делает театральную паузу и широким жестом указывает на меня. — Вашим новым начальником отдела логистики будет… Вера Николаевна.

Я делаю шаг вперед, к Ольге. На вдохе приподнимаю подбородок, пытаюсь поймать на лице выражение спокойной уверенности. Получается, наверное, как у кота, которого только что вытащили из тазика с водой.

Замечаю, как по лицам коллег пробегает волна эмоций. Сначала недоумение. Потом растерянность. Потом… Аркаша смотрит на меня так, будто Ольга только что объявила о введении обязательных утренних танцев. В его глазах читается явное, жирное недовольство.

Ну да, конечно. Он-то, наверное, думал, что больше подходит на роль главы. Мужик же.

Жизнь, Аркаша, несправедлива. Добро пожаловать в мой мир, а миром правят самодуры, как наш босс.

— Вот, честное слово, — снова вздыхает Иван, уже не отрываясь от монитора, где открыта какая-то таблица. — Лучше бы зарплату повысили. Начальники меняются, — он щёлкает мышкой, — а суть остается прежней.

Меня будто толкают между лопаток. Голос звучит сам по себе, чуть резче, чем я планировала:

— Чтобы добиться повышения зарплаты, Иван, для начала стоит доказать Михаилу Валентиновичу, что вы его стоите.

В кабинете снова тишина. Все смотрят на меня. Аркаша презрительно хмыкает.

— Ну, вы-то уже всё доказали, — раздается тонкий, чуть насмешливый голосок.

Это Аня Короткина, младший логист, хрупкая блондинка с большими наивными глазами, которая сейчас смотрит на меня с хитрющей улыбочкой. Она закусывает губу, чтоб не рассмеяться, и открывает свой розовый ежедневник.

Внутри всё закипает. О, этот намёк. Этот прозрачный, гаденький намёк на то, как я «заслужила» своё повышение. Прямо вот сейчас бы вскочить, заорать, ткнуть её носом в мои отчёты, в мои бессонные ночи…

Но я — начальник. Начальник не орет. Начальник действует.

— У меня на наш отдел очень большие планы, — говорю я ровно, скрывая дрожь в голосе под маской холодной решимости. — И да, — добавляю, обводя взглядом оживившихся коллег, — я тоже была бы не против повышения зарплаты. И у меня есть план, как нам этого добиться.

Глаза загораются. Даже у Аркаши появляется искорка интереса. Даже Иван отрывает взгляд от экрана.

— Но для этого, — продолжаю я, делая паузу, — нам всем придется очень, очень хорошо поработать.

— Вот этот настрой мне нравится! — одобрительно хмыкает Ольга, делая последний глоток кофе и сминая стаканчик. Она бросает его в урну у двери с баскетбольной точностью. — Ну что, Вера? Давай устроим тебе переезд. С твоего старого рабочего места — в твой новый, прекрасный кабинет руководителя.

— Да я сама… — начинаю я, но Ольга уже марширует к моему столу у окна.

— Ты лучше пустую коробку найди.

Я иду за ней, чувствуя себя немного нелепо. Мой стол… Он такой родной…

Ольга уже хватает со стола какую-то рамку. Овальную, серебристую. Я её не узнаю. У меня на столе стоит прямоугольная, деревянная рамка с фотографией сына…

Сердце вдруг делает нелепый кульбит. Нет. Не может быть.

Ольга замирает с рамкой в руках. Она смотрит на фотографию, потом медленно, очень медленно переводит на меня взгляд.

Её бровь ползёт вверх. На её лице расцветает удивление, а потом — понимающая, озорная ухмылка.

Предчувствие, острое и нехорошее, сжимает горло.

Я торопливо подхожу, заглядываю…

Это та самая, проклятая фотография с корпоратива. Та, что сделала Алиса. Та, что она отредактировала.

Мы с Михаилом Валентиновичем. Он — мрачный, хмурый, с тяжелой рукой на моем плече. Я — смотрящая на него снизу вверх, с выражением загнанной мыши. И вокруг нас — розовая рамочка в форме сердца. И летающие сердечки. И блёстки. Много блёсток.

— А вы, оказывается, миленько вместе смотритесь, — произносит Ольга, и в её голосе звучит неподдельное веселье. Она наклоняется ко мне, переходит на шёпот, — Вера, я не знала, что ты… того… влюблена в нашего Мишу.

Она хмыкает, качая головой.

— Надеюсь, это тебе не помешает с ним работать, — она снова смотрит на фото, — но все равно фотография вышла очаровательной, конечно.

Я отставляю стаканчик с остывшим кофе на стол, выхватываю фотографию из пальцев Ольги. Не говоря ни слова, я разворачиваюсь на каблуках и выхожу из кабинета. Слышу:

— Вер, я не хотела тебя обидеть.

Первые несколько шагов — просто быстрая ходьба. Потом — почти бег.

Я убью Алису.

Я почти подлетаю к лифтовой площадке. Нажимаю кнопку вызова, двери лифта открываются.

Я влетаю внутрь. Поворачиваюсь к панели, зло тыкая указательным пальцем на кнопку третьего этажа. Раз. Два. Три раза! Будто от количества нажатий зависит скорость моего возмездия.

И только тогда, когда дверь уже начинает медленно сдвигаться, я чую в воздухе кабины знакомый, густой, терпкий шлейф. Чёрный перец. Дорогая кожа. Древесная смола. Власть. Тестостерон.

Медленно-медленно, будто против своей воли, поворачиваю голову.

Вальяжно привалившись к зеркальной стенке, стоит Михаил Валентинович.

Его темные глаза, холодные и оценивающие, теперь пристально смотрят на меня. А потом опускает взгляд — на мои руки, судорожно прижимающие к груди рамочку к груди.

Надеюсь, что я ее прижала фотографией к груди, а не задней стороной.

Двери лифта окончательно закрываются. Кабина плавно трогается вниз. Тишина становится невыносимой.

— Что это у тебя там, Позднякова? — раздается его голос. Низкий, бархатный, без единой нотки любопытства.

Мозг лихорадочно соображает: выбросить? Спрятать за спину?

— Позднякова, — он распрямляется, оттолкнувшись от стены лифта. — Мне вопрос повторить?