Глава 14
До возвращения Славки я жила как во сне. Мне даже казалось, что я вот-вот взлечу! Я не воровка, у меня есть доказательства, и мой любимый мужчина скоро узнает, что я чиста и невинна, как слеза младенца! Или капля первача, это по версии нашего буха.
Забавно, что Славик возвращается в воскресенье, а в понедельник на работу выходит Агнешка. Я, если честно, не знаю, чего хочу. С одной стороны, крыску надо наказать. С другой стороны, я все-таки добралась до той церквушки и поставила ей свечку за здравие — жизнь шельму наказала очень круто. Что с ней решит делать Слава? Заставит отрабатывать как меня? Не хотелось бы.
К воскресенью я извелась окончательно и дошла до того, что принялась кашеварить. И, где-то в середине процесса, до меня вдруг дошло — а что я делаю? Чем я хочу накормить мужчину, который привык к блюдам от профессиональных поваров?!
Мрачно посмотрев на свои подгоревшие сырники, я решительно выбросила их в ведро и принялась строгать бутерброды, благо, что холодильник трещал от изобилия деликатесов.
Славка пришел почти беззвучно. Усталый, со странным взглядом — его как будто кто-то разочаровал со страшной силой. Черт, может в Москве что-то случилось? Может, не стоит сейчас…
"Сейчас или никогда", — твердо сказала себе я.
— Привет, — он коснулся губами моего виска. — А чем так вкусно пахнет?
— Сырники, — на автомате уточнила я. — Только их нет.
— Съела? — у него вытянулось лицо. — Ничего, закажем еще.
— Нет, я их выбросила — подгорели.
— У вас продают горелые сырники? — оторопел Славка, а я расхохоталась:
— Да я их готовила! А они подгорели, теперь лежат в мусоре. Слав, — оплела руками его шею, уткнулась в его грудь носом и выдохнула: — Я по тебе соскучилась.
— Я тоже, Викуль, — притянул к себе крепче. Сразу моя кровь побежала быстрее. Так всегда — стоит ему появиться на горизонте — я вспыхиваю, как наивная девчонка. — Если очень хочешь сырники — давай съездим и поедим их? Хотя я, если честно, с удовольствием полакомился бы твоими, с поджаристой корочкой.
— Мне было бы неудобно. Это ж не ресторанная еда, не от шеф-повара.
— Зато, готовя их, ты думала обо мне, так ведь? — его хмурый взгляд разгладился. Он снова стал мои Славкой, способным на романтику и другие дурацкие выходки — тем мои Славкой, которого я полюбила. И приободрившись, я решилась.
— Слав, мне надо тебе кое-что сказать.
Он тут же весь подобрался и, прищурившись, произнес:
— А я хотел кое-что спросить.
У меня сердце екнуло, спина похолодела. Почему-то я сразу догадалась, о чем он хочет спросить. Не знаю каким чувством, но… сейчас случится что-то важное. Решающее. Славкины глаза стали серьезными, появилась морщинка на переносице… Неужели он мог узнать про то, что я продала вещи?! Больше-то за мной косяков нет.
Промелькнул страх, все мысли спутались, и я только и смогла, что выпалить?
— Можно, я буду первой? Все же я уже неделю себя извожу и, если не скажу сейчас, то рискую свихнуться.
Славка кивнул, однако рук, оплетающих мою талию, не отпустил. Только я такой позе я не могла сосредоточиться, не могла заговорить о том грязном, что пачкает наши отношения, разрушает доверие, поэтому я положила ладони на Славкину грудь и тихонько оттолкнулась.
— Ты устал. И, наверно, голодный. Я тебе кофе сделаю?!
Нехотя, он выпустил меня из объятий.
Пока я запускала кофемашину, он сел за стол.
В недоброй тишине, рвавшей мое сердце недобрым предчувствием, дождались, пока приготовится ароматный напиток. Потом я разлила его по тончайшим, изумительной красоты чашкам и села напротив любимого.
— Слав, только прошу, не перебивай меня, пока я не закончу, ладно?
Не поднимая головы от дымящегося кофе, он кивнул.
Блин, не так! Не так я представляла наш разговор. Думала, выпалю ему радостно: «Я нашла настоящего вора. Это Гнешка! Вот доказательства!» — он удивится, обрадуется. Мы обнимемся и заживем счастливо… Только что-то все складывается пакостно. Но уже поздняк метаться — попалась с поличным, поэтому тараторю:
— Для начала, я должна признаться, что продала купленные тобой вещи… — запнулась, когда поймала Славкин взгляд. — За копейки…
Он испепелял взглядом, однако всего лишь безмолвно кивнул. Значит, точно знал, что продала!
Тут же вспомнилась случайная встреча с его помощником… И я поняла: он следил за мной. Наверно, случайно…
«Стоп, Вика! — оборвала себя. — Не сбивайся!»
Сглотнув подступивший ком к горлу, продолжила не своим голосом:
— Мы решили… Точнее, ты приказал мне больше не поднимать тему того, что я не воровка. Иначе угрожал посадить… И все такое, — голос окончательно дрогнул, самообладание закончилось. Еще немного, и я как дура разревусь.
— Вик…
— Я просила не перебивать! — крикнула я не сдержавшись, и замолчала, прикусив губу, чтобы не расплакаться. Не выходит. Тогда прикрыла глаза и запыхтела, как ежик, унимая слезы. Кое-как усмирив подкатывающую истерику, я встала, дошла на негнущихся ногах до широкого подоконника и взяла с него папку. Папка, которая раньше выглядела мощно и представительно, а теперь была залистана мною до обмахрившихся уголков.
Открыв ее, я достала бумаги и выложила перед Славкой, предоставляя ему отчет, фотографии и все прочее, что удалось накопать Юрию.
— Я не смогла. Не смогла, потому что нельзя жить с таким грузом, Слав. Я поступила некрасиво, продав твои подарки. Но красиво ли поступил ты, когда не сделал и попытки разобраться в ситуации? Да и не подарки это были, — я горько усмехнулась. — Тряпки для резиновой Зины. Хотя такие мужчины как ты, резиновых кукол не трахают.
Я не хотела ссориться, но меня понесло, потому что он сидел и даже глазком не глянул на бумаги. И это стало тем, что запустило цепную реакцию. До этого я пыталась держаться, не показывать ту боль, что терзала меня. Я прикусывала язык, касаясь сложных тем, не хотела ссориться, однако теперь лавина чувств и эмоций хлынула, сметая на своем пути здравый смысл, осторожность, сдержанность. Тем более, что Слава так и не притронулся у доказательствам.
Неужели думает, что я их подделала?!
— Я не брала тех денег, Слав! Не брала, слышишь?! Да посмотри же!
Нет. Даже не шелохнулся, будто ему это и не надо. Сидит, смотрит и молчит. Издевается надо мной?!
"Или ему все равно?" — опешила я на мгновение.
— Ты предлагал оставить все позади, Слав. Заманчиво. Очень. Только я не могу позволить тебе, человеку, к которому не равнодушна, думать, что я воровка. Пусть я и ты из разных слоев, но у меня тоже есть гордость. Я тоже ценю свое доброе имя. В конце концов, я бы не смогла спокойно жить опозоренной! Это свело бы меня с ума, сломало бы!
Я уже кричала, не сдерживаясь, а он продолжал равнодушно сидеть и смотреть в одну точку.
— Слав, ты слышишь?! Я хочу оставить все позади! Я хочу простить тебя!
Он поднял голову. Кивнул и неожиданно так спросил:
— И как ты хочешь наказать Агнию?
У меня сердце как будто остановилось. Он ведь не посмотрел в бумаги, не рассмотрел фотографии. Так откуда…? Он знал?!
— Ты знал! — осенило меня и, хорошо, что я случайно оперлась спиной на дубовую столешницу, иначе бы рухнула на колени.
— Вика…
— Ты знал! — закричала я и разрыдалась. — Ты знал! Ты знал! — Меня будто зациклило на этом. Я твердила это, как попугай, потому что не могла поверить в такую подлость. Ведь как удобно, как великодушно было с его стороны предложить оставить все позади. И я, как радостная шлюшка, виляя хвостиком, должна была согласиться и вилять хвостом: "Да-да-да"! Все ради того, чтобы потешить свое самолюбие? Должна была плюнуть на гордость, на честное имя, на доверие и радоваться, что принц обратил внимание на замухрышку, затраханную кредитами и ложными обвинениями?! Или он не хотел признавать своих ошибок, решив растоптать мою гордость?!
Я как будто вернулась в тот день в его кабинет.
— А тогда, когда ты хотел поставить меня на колени, тоже знал? Может быть, твой помощник сам сунул обертку от бабла в мою сумку? А что, наш бух возрастная, у Маринки дети и муж, а Агнию ты отсеял. Оставалась я? — отчеканила зло, с ненавистью.
Во мне все полыхало, разрывалось от боли, презрения к тому, кого я еще недавно так любила, и ради кого готова была отдать слишком многое, лишь бы быть с ним, дышать с ним одним воздухом, чтобы смотреть на него спящего, любоваться и плакать от счастья…
— Вика, остановись, — Слава вскочил, шагнул ко мне, но я выставила руку, предостерегая, чтобы он не смел приближаться. Не верила, что он, теперь такая влиятельная шишка остановится, однако остановился. Но сразу начал оправдываться. — Я узнал об этом не так давно. Как только я понял, что ты не могла этого сделать, — попытался меня обнять, но я отшатнулась и брезгливо поморщилась. — Я нанял детектива, он все разузнал. Но что потом было делать, когда все уже раскрутилось, завертелось! Да, тебе кажется, что я поддонок, но я люблю тебя! Вика! — Он все-таки обнял меня.
Как же больно! Как хочется ему верить. Как хочется остаться и забыть все, что произошло…
— Я тоже тебя люблю, — улыбнулась я сквозь слезы. Слава обрадовался, но я продолжила: — Однако себя я люблю больше.
— Не понимаю! — он растерянно заморгал. Пытался заглядывать в глаза, найти лазейку обратно в мое сердце, повернуть все вспять, но невозможно дважды войти в одну и ту, же воду. Да и я не хочу, потому что эта река попахивает. Если рвать, то это надо делать сейчас и недвусмысленно, иначе все, что сейчас выплеснула, покажется ему искусной игрой, цель которой, как и любой другой дорогой шлюхи — сорвать куш подороже. Однако я не шлюха и не хочу ею быть, поэтому баста.
— Завтра… я оставлю на работе два заявления: на увольнение и на отпуск.
— Вика!
— Я ухожу, Слав. Не хочу стать жадной до денег тенью, стервой, вроде той сучки, что прервала нас у бассейна. А рядом с тобой… Рядом с тобой никем иным я стать не смогу.
— Вика, этого не будет!
— Будет! Потому что ты сам хочешь, чтобы с тобой были только такие хищные тени. Тебе не нужна я, мои чувства. Для тебя это все игра. А я не игрушка!
— Вика, перестать городить чушь!
— Чушь?! — я подняла дрожавший подбородок. — Ты мог быть честным, мог рассказать, обсудить. Я бы поплакала и… И все было бы хорошо. Но ты не захотел, и все погрязло во лжи. Вот и живи в ней. Без меня…
Он поймал меня в объятия, принялся целовать мои мокрые щеки, шептать слова любви, что-то еще, но я не слушала его, потому что внутри меня уже ничего не отозвалось. Я просто стояла, терпела его прикосновения и ждала, когда уже можно будет пойти. Потому что все умерло, разом ухнув в бездну.
— Все, что осталось из вещей, в твоей комнате. Деньги, оставшиеся от продажи, в трельяже. Там же ювелирка… — глухим голосом отчиталась
— Это твои вещи.
— Ничего не хочу брать, — стряхнула с плеч его ладони и двинулась из кухни, чтобы скорее покинуть этот дом.
— Водитель по-прежнему твой! — крикнул Славка, следуя за мной попятам. Не знаю, может остановить хотели. Или проследить, чтобы ничего не прихватила, уходя… Плевать.
— Спасибо, это мило с твоей стороны.
У меня случайно была собрана маленькая сумочка — трусы, мыльно-рыльные принадлежности, джинсы и кроссовки. И куртка. Я собиралась навестить отца. Вот и славно, что все так сложилось. Мне больше ничего не нужно, водителем я воспользуюсь последний раз. И на этом все. Хватит. Из шлюх в принцессы не прыгают даже в сказках.
Я сильная, я справлюсь. И папин чердак мне в этом поможет. Не первый раз буду рыдать среди пучков мяты, мелиссы и дохлых паучков. Опыт есть, прорвемся.
Добралась до пригорода на автопилоте.
Морально тяжело настолько, что хочется сдохнуть. Только упрямство и жалость к отцу, который, если со мной что-нибудь случится, на старости останется совсем одним, несчастным и беспомощным, заставляли шагать вперед.
И все равно, когда переходила перекресток, по невнимательности пошла на красный. Сама не знаю, как так вышло. Прежде никогда не имела такой привычки. Хорошо, что какой-то мужик резко схватил меня за руку и одернул назад.
— Куда прешь, дурища! — рявкнул гневно. Его слова словно оживили меня.
Перейдя дорогу, я отошла в менее безлюдное место, села на первую попавшуюся скамейку и разрыдалась.
Я рыдала навзрыд. Слезы лились водопадом. Редкие прохожие оборачивались на меня, а мне было все равно.
Боль от осколков разбитого сердца настолько сильная, что дышать не хочется.
Да, есть в жизни измены, обман, предательства… Я знала, что в таком случае надо переждать черную полосу, потом все перемелется, но когда это обрушивается на тебя — оно сминает, лишает здравого смысла, почти рассудка.
Конечно, в жизни бывают гораздо более страшные вещи. А мои беды — мелочь, только как же больно и обидно.
Особенно терзали меня Славкины слова: «Давай все забудем…»
Как забыть предательство?! Как поверить, что это не его очередная прихоть, не новая игра в кошки мышки с доверчивой нищей Золушкой, которая начиталась сказок и всей душой хочет верить в чудо.
Самое мерзкое, что я действительно поверила в возможную сказку.
Слава приручил меня, ювелирно лишил защитных барьеров, влез в сердце, влюбил в себя, а потом цинично плюнул в душу ядом, который жжет, мучает, терзает.
«Вика, могло быть хуже! Если бы был ребенок, он бы забрал его — и тогда бы ты не думала о гордости, а ползала на коленях и выпрашивала позволить остаться с ним…» — стоило представить такой вариант, ненадолго легчало, но потом я снова погружалась в боль.
Как жить, как дальше строить жизнь? Как доверять кому-то?
«А не надо было верить! — одернула себя. — Как ты вообще могла подумать, что такой мажор, как Слава, может полюбить тебя? Что он вообще может кого-то любить?»
«Все дело в тебе, Вика. Ты просто наивная, доверчивая дура. Ему было скучно, и он придумал квест — приручи доверчивую идиотку. Ты поверила и теперь огребаешь…»
Я винила себя, потом Славу, потом ненавидела себя за слабость. Потом вспоминала, как он пахнет… Сердце ныло, слезы снова лились, я ненавидела себя еще больше, и когда почти добралась до отцовского дома, испугалась, что напугаю папу до инфаркта.
Уже темнело. Я устала, как собака, однако идти сразу к нему нельзя, поэтому присела на скамейку и долго глотала через силу минералку, разбавленную пустырником. Потом запивала новопассит.
Легче не становилось, но на улице стемнело и домой придется идти, тем более, что отец волнуется.
Из-за Славки и поездок в Москву я пропустила несколько поездок к отцу, и если и в этот выходной не приеду — это будет свинство. А папа не должен страдать из-за моих сердечных проблем. Он же ждет меня.
Достала телефон, чтобы позвонить ему, и увидела кучу пропущенных звонков. Конечно, звонил папа, Маринка, Вера Павловна. И, конечно, Слава. Из-за него я выключила звук и пропустила важные звонки. И теперь надо позвонить отцу.
Нажала на вызов, набрала воздуха и, как только он взял трубку, выдохнула как можно беззаботнее.
— Привет!
— Вика, что случилось?! — сразу отозвался папа.
— Ничего… — соврала отчаянно, но голос дрогнул, и я разрыдалась.
— Ты где?! Я приеду за тобой! — я даже почувствовала физически, как он подскочил и бросился в коридор, где стоят его старенькие ботинки.
— Не надо. Я уже почти около дома, — всхлипнула.
— Где?
— У аптеки.
— Я иду!
— Не надо, я са… — не успела договорить, папа отключился. И тогда я, подхватив сумку, побежала к дому, потому что папе бегать нельзя.
Стоило подумать, чем волнение может для него обернуться, мысли о моей сердечной драме отошли на второй план. Зато добежала до дома вприпрыжку, и с папой встретилась на нашей улице.
Обняла его крепко-крепко и поняла, что жить буду. Буду счастлива. Пусть не сразу, но буду, потому что должна ради самого родного и близкого человека.
— Викунечка, ну что же ты! — шептал папа, глада меня по голове, как в детстве.
— Все хорошо. Просто я наивная дура, верящая в сказки… Большая, а бестолковая!
— Тише, тише! — папа взял меня за руку, второй рукой попытался взяться забрать мою сумку, но я не позволила. И сама козочкой попрыгала в дом.
Уже скоро мы сидели за стареньким, таким знакомым столом, пузатые чашки горяченного чая обожгли наши пальцы.
— Ну, рассказывай, — сурово произнес отец. — Что за негодяй обидел мою дочь?
— Он не негодяй, папа. Он мужчина-мечта любой женщины, просто… Такая мечта нам, женщинам, дорого обходится.
Что еще я могла сказать? Что легла под мудака? Что расплачивалась телом за цацки и вкусную еду? Что его дочь поверила красавчику с обложки журнала?
— Я просто построила замок из песка, пап, — выдавила наконец. — Наступила на золотые грабли и закрутила роман с боссом.
— А потом? — папа очень расстроился. Он всегда думал, что я у него умничка, что не сделаю такой глупости, а я…
— Инициатором расставания была я, но… все равно гадко и очень обидно, — призналась.
— Жалеешь, что бросила?
— Нет, — повертела головой и сжала до боли кружку. — Он меня использовал и, может быть, попользовал бы ещё немного. Но я ушла, — даже смогла выдавить из себя улыбку. И вдруг, сидя на темной кухоньке, за старым столом вдруг поняла: внутри меня все замёрзло, скукожилось. И если я не дохну от разрыва замороженного сердца, то жить буду. Зато стану холодной, в чем-то похожей циничностью на Славу.
— Пей чай. Там ромашка, мята и стопка коньяка, — тяжко вздохнул папа. — А я постелю тебе на чердаке. Опять ведь там закроешься?
Я кивнула и постаралась изобразить искреннюю улыбку. Получилось так себе.
— Это опыт, Вика. Мы все набиваем шишки. Не ты первая, не ты последняя. Главное, что поняла, что он за человек. Да больно, но ты у меня сильная, девочка.
— Сильная, — кивнула я и, залпом допив чай, поставила ее в мойку.
Дома мне стало легче. Пусть все старенькое, ветхое, зато родное, где за простыми хлопотами, начинаешь мыслить здраво.
Первым делом я расставила высохшую посуду, перемолола кофе, засыпала его в турку. Хочу сидеть на чердаке, смотреть через крошечное оконце на нашу улицу, зеленые верхушки тополей и крошечными глоточками пить кофе…
Но кофе выплеснулся на плиту, залил ее всю. Пришлось вытирать. Пока вытирала — обожглась. Зато поняла, что кроме сердечной боли есть физическая. И хорошо, что хотя бы физически у меня все хорошо!
С таким настроем налила себе большую чашку ароматного напитка, поставила на пластмассовый поднос, положила пару печенек и, проявляя чудеса акробатики, пошла забираться по приставной лестнице на чердак.
Там, глубоко вдохнув, втянув в себя запах сушеных трав, пыли и дерева, поняла, что дома! Хорошо-то как!
* * *
Всю следующую неделю спускалась вниз только ради еды и туалета. И мне даже не было стыдно. Обычно я брала на себя все домашние дела, но сейчас у меня не быт сил. Я даже голову не могу помыть, изводимая подсознанием.
Каждую ночь мне снится Славка и клянется в любви, ползает на коленях. От радости мое сердце бьется как сумасшедшее. Я почему-то во сне верю в его искренность, принимаю извинения, даже отвечаю на поцелуи… А утром, когда просыпаюсь, ненавижу себя до тошноты.
У меня совершенно попрал аппетит. Старая домашняя одежда повисла. И отец, не выдержав, взял мое спасение в свои руки.
— Идем на рыбалку, — поставил меня перед фактом. — С ночевкой!
— Но комары!
— Даже они сейчас твоего вида испугаются, — пошутил он и пошел выбирать мне одежду.
Походная одежда сделала меня, исхудавшую, позеленевшую, с красными глазами и волосами-сосульками особенно «красивой». Зато увидев свое отражение в воде, я «проснулась».
Что с собой делаю?
Чувство самосохранения заставило меня съесть папину уху, показавшуюся самой вкусной на свете. Потом я спала, убаюканная лягушачьими воплями. И очень даже крепко. А потом поймала тощую, полудохлую рыбешку.
— Коту отдам, — пробурчал папа, поглядывая на мой «шикарный» улов.
А я вдруг в этой рыбе увидела себя. Такая же полудохлая, но всё ещё пытающаяся трепыхаться, всё ещё жаждущая жить.
— Пусть плывет, — буркнула я, сунула руку в ведерко и, поймав рыбеху, выкинула ее подальше. — А Ваське я за кормом съезжу.
— Дело твое. Только доходяга ты. До рынка не дойдешь.
— Ха, дойду! — закинула голову я и улыбнулась солнцу. — Еще до Москвы доеду.
— Жирно Ваське будет.
— Не из-за Васьки. Это я потом поеду. Сама!
— Поезжай, — обрадовался папа, уловивший перемену в моем настроении.
После рыбалки я дома день приводила себя в порядок: мылась, приводила ногти в порядок, ела и просто спала. А на следующее утро пошла на рынок. Он близко — для пробы сил пойдет.
Погода отличная. Солнце светит во всю, а я в пестрой, выцветшей панамке топаю по пыльной дороге. И все хорошо было, пока переходя дорогу, я не увидела машину, похожую на ту, на которой меня катал водитель Славки.
Номера не успела сравнить — так растерялась от неожиданности, однако почему-то подумала, что это та самая машина!
Сердце ударилось о ребра так, что от боли потемнело в глазах. Прибавив шаг, я как дурочка запрыгнула в подвернувшийся на остановке автобус и, осторожно поглядывая через тетку, сидевшую у кона, проводила взглядом машину, свернувшую как раз на нашу улицу…
«Вика, у тебя паранойя!» — осадила себя. И вообще, глупая. Ну даже если это кто-то от Славки и что? Чего убегать-то?
"К черту», — решила я. Но, невзирая на принятое решение, все мысли крутились вокруг той машины.
На следующей остановке я вышла и пошла пешком обратно. Кое-как дошла до рынка, и потом, уже выбрав косточки для Васьки, спохватилась, что кошелек-то остался дома. Разве что в кармане кофты завалялась мелочь, на которую оплатила билет.
В результате только и смогла, что на развес купить самого дешевого печенья «Мария», да для кота упаковку корма.
Ну и ладно. В конце концов, я давно хотела объем жопы убавить. Вкусненького же куплю завтра, когда поеду в город. Все равно хочу увидеться с ВерПалной и Маринкой.
Однако подходя к дому, я волновалась, гадая: та машина или нет?
Сердце стучало как ненормальное, руки потели, а в виски постреливало болью. Кажется, этот любовный роман сделает меня инвалидом.
Однако когда вошла в дом, папа спокойно сидел с кроссвордом. Увидев меня, он поднял голову и удивленно заметил:
— Не знал, что ты так Ваську любишь — ради пакетика корма в такую даль шла.
— Мне было не сложно. Наоборот, рада, что прогулялась, — ответила, всеми силами скрывая разочарование. Все же я до последнего надеялась, что Славка приедет.
Зачем мне это? Сама не знаю. Наверно, хочется верить, что какие-то искренние чувства у него ко мне были.
Я думала, что сильная, что перетерплю ломку, очерствею и буду дальше жить после предательства. Только жизнь продолжалась, а боль по-прежнему изводила меня. Сердечная, ощущаемая физически, она не давала мне нормальное есть, спать, дышать, думать. Требовались недюжинные усилия, чтобы хотя бы встать с постели, затолкать в себя половину яйца, умыться.
Мне ничего не хотелось, но папа тоже очень переживал за меня. И я пыталась изображать, что со мной все ок.
Только одежда домашняя стала висеть на мне. На такие мелочи я не обращала внимания, пока одним утром не увидела себя в зеркале.
Не то, чтобы я себя в нем раньше не видела, просто что-то щелкнуло в голове, и я поняла, что выгляжу жалко. Настолько жалко, предсказуемо, что вот такая я — это именно то, что позволяет мажорам чувствовать себя царьками. Еще бы — пришел, увидел, победил — вырвал мое сердце, растоптал доверие и отправился дальше. А я… а я тут сдыхаю без него.
Сначала я расплакалась, а потом… потом поняла, что ни один пафосный козлина не стоит моих мучений и мучений моего папулика, который тоже не ест и худеет на глазах. Сколько морщин у него прибавилось за время моих страданий. Только я молодая, а он старенький и больной, и любые переживания аукнутся его здоровью.
«Вика, ты не для того брала кредиты, ходила в старье, жила мечтой, чтобы все пустить под хвост из-за одного эгоистичного придурка. Жизнь продолжается. Надо идти вперед. Пока можно что-то изменить».
Однако одно — сказать себе это, а другое выполнить.
Чтобы отрезветь, сбросить с себя былое, я долго полоскала руки в ледяной воде, умывалась.
Хотела даже голову засунуть, но поняла, что это лишка и дурь. Поэтому вытерла руки и вышла из ванной.
— Викуль! — остановился папа, увидев меня. — Так плохо?
— Уже нет, пап, — я улыбнулась ему, а потом крепко обняла. — Кажись, отпускает. Конечно, до былого равновесия еще далеко, но… нет ли у нас чего поесть?
Он заморгал, спешно пытаясь вспомнить, чем может порадовать беспутную дочь, и меня бросило в жар. Это же выходит, что папа тоже сидел голодный!
— Грибочки есть! — выдал папа.
И я опрометью бросилась за ними. Не чтобы самой поесть, а чтобы накормить папу.
Потом порылась в овощных запасах, нашла несколько вялых картофелин, горе-морковку, но и этому была рада.
Сейчас что-нибудь приготовлю, а потом сбегаю в магазин…
Поход в магазин еще больше помог мне придти в себя. Всего две недели, а я будто из жизни выпала. Так выпала, что ценам на молоко удивилась — это так и было, или рубль опять подешевел?!
— На фиг! Все на фиг! — громко произнесла, пугая идущих рядом бабок. Но мне все равно, что обо мне подумают. Я жить хочу. Хочу идти вперед. Хочу быть счастливой, вопреки всему!
Домой пришла с купленными овощами, куриной тушкой, которые едва дотащила до дома. Вот уж ослабела, что перед глазами то и дело темнеет, и ноги трясутся от перенапряжения.
«Нет, под хвостом я видала все эти любови, пафосные страдания и иные сердечные помешательства! Хватит!»
На следующий день я купила новую симку и, не включая телефон, поменяла старую на новую. Потом, зажмурившись, стерла все старые контакты.
Уверена, Маринка и Вер Пална звонили, слали голосовые и смски, но я пока не готова разговаривать с ними, отвечать на вопросы. Слишком больно от любых воспоминаний. Надо менять свою жизнь, сбросить старые отношения, как ветхую одежду, и жить дальше. А потом, когда обрету силы думать о прошлом с улыбкой, созвонимся. Маринка поймет. Вер Пална тоже. Так что, вперед!