Глава 3

Вячеслав

Толстостенный стакан, янтарный виски, лед и крепкая сигарета. Сигары для понтов тоже есть, но наедине с собой я предпочитаю комфорт пафосу.

Цветы на могиле отца не успели завять, а я уже был вынужден уехать. Завещание не оставило выбора — возглавить первый филиал нашей фирмы или оказаться с голым задом. Готов спорить, это влияние его последней подстилки.

Виски обжег горло, и я скривился. В дрянном городишке все дрянное. В том числе и товары первой необходимости — виски, сигареты и девки. Хотя одна ничего так.

У Виктории аппетитная задница, тонкая талия, чистая кожа… и сиськи, что надо. Большие, так и тянет сжать. Сто пудов, чувствительная девочка, и если стиснуть ее соски — я услышу музыкальный стон.

У таких на лбу написано: “хорошая девочка”. Такие требуют, чтобы за ними волочились, приносили цветы в зубах, конфетки и дешевое штампованное золотишко из масс-маркета. А я уже далеко не тот наивный дурак и предпочитаю честные отношения: товар-деньги. Однако девку, такую как она, еще надо уламывать, а у меня и так полно хлопот. Хотя… улаживать дела, имея славную девочку в постели, лучше, чем без нее.

В Москве пластиковых кукол с деньгоприемником полно, на разный вкус и цвет, но эта на натуральном выращена. А уж выросло — так выросло, без силикона и филлеров.

Представляя Вику в разных ракурсах, особенно на коленях и с занятым ртом, почувствовал напряжение в паху, но от занятных мыслей отвлек сигнал. Мобильный издал стон подыхающего кита, и я в который раз поклялся сменить звонок.

— Как ты там, мой сладкий? Уже скучаешь?

— Рыдаю, — ответил кто-то моим голосом. — А ты что же, развелась уже?

— Ну, пташка в клювике принесла, — она рассмеялась, — что ты скорбишь по отцу. Знаешь, я могла бы приехать.

— Я не изменился, Карина, — с трудом произнес спокойно. От ее лживой угодливости тошнило.

— Ты очень изменился, — интимно произнесла она, — Славик. Все было честно: товар-деньги. Я не виновата, что ты подключил к нашим отношениям сердце. Это было глупо. Но сейчас тебе по карману оплатить мои чувства и мою верность.

— Да пошла ты, — выдохнул я и нажал на отбой.

Статная, роскошная, синеглазая и темноволосая красавица с грудным голосом. Она была прекрасна всегда и везде — на приеме с бокалом шампанского и на моем столе с раздвинутыми ногами. И на столе моего отца — там она смотрелась даже лучше, по её мнению, а я не стал спорить.

“Ничего, теперь все будет иначе. Теперь знаю тариф, и я в состоянии платить”, — подумал зло и настроение из паршивого перешло в состояние паскудного. Замечательно, только в этом долбанном городке некуда пойти, некого снять! Не тех же страшных девок у местного подобия модного вип клуба.

Поставив бокал с виски на стол, я взял ключи от машины и вышел. Нет, я не из тех, кто пьяным гоняет по городу. Просто в бардачке притаилось кое-что, способное поднять мне настроение.

Я залез со стороны пассажирского сиденья. И, забрав из бардачка объемную флягу, заметил тонкий, дешевый браслет.

Безвкусная безделушка из конкретно разбавленного золота, со скучным плетением и крохотным сердечком-подвеской, на которой выгравировано: «Виктория”.

“Да, бедненько живет”, — подумал и испытал не то сожаление, не то радость. Не избалованная — это плюс. Но почему-то грустно.

Выходные прошли продуктивно. Вместо ремонта — бригада заломила космический ценник, а я не люблю, когда на мне пытаются нажиться — решил найти новое помещение. И нашел. Так что на работу я ехал крайне довольный собой. В кармане пиджака лежал убогий браслетик — готов поспорить, что Виктория искала его все выходные. Если ее “гусар” не заездил.

Первой мне встретилась бухгалтер — колоритная дама с собачкой.

— Доброе утро, Вячеслав Андреевич. Говорят, вы ремонт затеяли? Хорошее дело, но затратное. У нас не трубы, а гнилье.

— Я уже передумал. Мы переезжаем в торговый центр “Андалузия”.

— Это на последний этаж с персональным лифтом? — вскинула она выщипанные в нитку брови. — Будьте осторожны, местечко не счастливое.

— Я поплевал за левое плечо, — не сдержался и съязвил.

Сам разберусь, что мне делать. И так хлопот — полон рот. В кабинет вошел раздраженным: из-за строительной бригады ношусь как кретин с наличкой на руках. Причем сумма не настолько серьезная, чтобы мчаться в банк и забрасывать обратно на счет, но и про… фукать ее не хочется. Ладно, в обед отвезу домой.

Сел за стол, пододвинулся, нажал на селекторную кнопку — и она не сработала. Пришлось встать и пойти к персоналу ножками.

— До обеда работаем в штатном режиме, после — собираем вещи. И судя по вашим лицам, вы уже знаете куда. Агнесса, кофе.

В спину донеслось обиженное:

— Я Агния!

Черт, какая мне разница. Что одно, что другое звучит придурковато. Кто мог так назвать своего ребенка? Перед глазами сразу вставала картина: горы, жертвенная плита и на ней плешивый агнец со страшненьким, печальным лицом не то Агнии, не то Агнессы. Тьфу. Но на панели, среди Жизелей и Маргарит с таким имечком она составила бы конкуренцию, если бы внешность не подкачала. А с такой ее удел — трасса и дальнобойщики.

Взглядом случайно зацепил свое отражение в стекле шкафа. Раздраженная, с перекошенным ртом морда — как у отца в свое время. Резко накатило отрезвление. Из-за лживой сучки Карины едва не сорвался на подчиненной, не наговорил остальным резкостей. Хорошо, что обошлось. Нет, надо брать себя в руки и к херам эту гребанную Карину. Каждая встреча, каждый ее звонок выбивают из колеи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда-то я эту дрянь любил. Носил в зубах цветы, золото, камни. Как придурок сопливый — все, что мог заработать, спускал на нее. Думал, что это взаимно… Ненавижу! И себя за слабость и ее за сучность и расчетливость!

Вытащив деньги из стола, зло зашвырнул их в сейф и прикрыл дверцу — замок не работал. Здесь вообще ничего не работает!

— Ваш кофе, — раздался услужливый голосок из-за спины. Я обернулся, и Агн…несса стрельнула в меня плохо накрашенными глазками.

— Благодарю, — ответил, сдерживая раздражение. Сегодня все меня злило, как и эта дура, которой неймется залезть в мою постель. Себя-то видела? Я столько не выпью. Нет, я, конечно, за натуралку, но не до такой степени. Голову надо мыть хотя бы раз в три дня. А то от вида этих жирных сосулек член упадет даже и у менее избалованного вниманием мужика.

* * *

Виктория

Как работать до обеда, когда у всех нервы натянуты струной.

— Девочки, — обратилась к нам улыбающаяся Вероника Павловна, — нутром чую, — она прижала ладонь к своей необъятной груди, — мы на пороге грандиозного шухера!

— Угу, — кивнула Маринка, — но шухер-шухером, а режим питания нарушать нельзя! Идемте чай пить. У нас сегодня пир: печенюшки шоколадные, мармелад, сливочные конфеты, — взяла из коробки одну и с хрустом откусила половину, — и хорошее настроение.

— Идеально! — улыбнулась Вероника Павловна. — Что еще надо, чтобы забить на четыре дня диеты? Всего-то двух зловредных стройняшек, опасающихся, что постройневшая тетя Вероника отобьет всех поклонников!

— У вас есть один верный, — улыбнулась я, — из чужих рук даже корм не возьмет.

— Ой, девочки! — бухгалтер плюхнулась на соседний стул, вздохнув, протянула руку к коробке “коркунова” и положила конфету в рот. — М-м-м! — Посмаковала и сразу же потянулась за второй. — Найти бы такого мужика, как мой Лютик! — Она мечтательно покачала головой. — Посмотрела бы на него и стала бы жить дальше спокойно. Это же ж подстраиваться надо под мужика, у плиты стоять, угождать… Нет, старая я уже для подобных подвигов. Поэтому поживем-ка мы с Лютиком одни. Песик хотя бы не храпит и к лотку приучен. И в душу не гадит.

— Вот-вот! — поддакнула Маринка. — И родни у него нет!

— Что, опять?! — хором спросили мы, не зная даже, что в этот раз могла вычудить ее свекровушка.

— После расскажу, а то как вспомню — трясти начинает…

Но нам только закинь затравку, и мы не отступим, пока не вызнаем все. Насели на нее с двух сторон и уже скоро узнали, что свекровь ее накупила химии для огорода, и все это оставила прямо на столе, рядом с конфетами. И когда Маринкин деть прибежал к ней с просьбой помочь открыть бабину конфетку, она чуть в обморок не упала…

Потом мы успокаивали Маринку, что хорошо, что все обошлось, что осталось немного, и она с мужем и детьми переедет в свой дом… Подходил к концу обеденный перерыв, а у меня от мысли, что скоро лишусь близкой подруги, на душе стало тоскливо.

Под конец перерыва примчалась Агнешка. С морд… с лица вода капает, косметика смыта. Видать, шеф приказал. Но его понять можно, мэйкапер из нашей “натуральной блонды” еще тот.

Мы были в приподнятом настроении. Надо же, дождались перемен, да еще каких! Даже на босса стали смотреть с восхищением. Вот что значит, молодой и деятельный! Эх. Я и сама прониклась к нему уважением.

И ничего не предвещало беды, пока по селектору босс ледяным голосом не отчеканил:

— Все в кабинет. Живо!

Его жесткий голос контрастировал с прежним настроением, и дурное предчувствие заставило сердце биться чаще.

— Какая муха его укусила? — прошептала тихо Маринке, и она в ответ недоуменно пожала плечом.

Но когда босс зол, а наш отчего-то взбешен, не стоит долго возиться и вызывать его раздражение на себя. Я не камикадзе, поэтому быстренько встала с рабочего места, поправила юбку и вслед за Вероникой Павловной почти бесшумно прошмыгнула в начальственный кабинет.

Стоило взглянуть на Вячеслава Андреевича, сомнений не осталось — начальник в ярости.

Глазищами молнии метает, желваки ходят, а кулаком по столешнице нетерпеливо постукивает.

Последней явилась Агнеша. Едва она закрыла дверь, Корсунов обвел нас взглядом и произнес:

— Вот так вот вы решили мне отплатить, да? — и усмехнулся недобро.

От его хищного взгляда стало неуютно. Не думала, что он может быть таким. Лоск слетел с его лица, и теперь я увидела расчетливого, раздраженного человека, который терпелив, злопамятен и умеет мстить. Да, не повезет его врагам.

Это кто же его разозлил? Обвела взглядом коллег — все в недоумении, Агнешка трепещет… Не похожи мы на грозных негодяев…

— Может быть, вы нам подробнее объясните, что произошло, — осторожно заговорила Вероника Павловна.

— Скажу. Но сначала дам виновному шанс признаться самому. Потом пощады не ждите, — смерил Корсунов нас испепеляюще-уничижительным взглядом. — Кто? Все останется в тайне. Расстанемся по-хорошему.

Мы с девочками переглянулись.

— Никто? — он растянул губы в злой улыбке, — тогда я начинаю действовать.

Он достал телефон, нажал на кнопку и сухо сообщил кому-то:

— Действуй.

Мы стояли на месте, выстроившись в шеренгу, как на школьной линейке перед завучем, а он разглядывал нас. Наконец, его телефон завибрировал, он нажал на кнопку…

— Хорошо, спасибо, — отключился и произнес: — Всем выйти. Заходить по одной.

“Да, что произошло-то?” — недоумевала я. Возомнил себя вершителем судеб. Пафосу ему поменьше бы и гонору, а то вот-вот лопнет от важности.

Пока я злилась, первой в кабинет вошла Вероника Павловна.

На ковре она пробыла минут пять, а вышла недоуменная, с круглыми глазами.

— Чего случилось то? — обратилась Маринка, прежде чем заходить следующей.

— Вот бы знать! Ничего не поняла, но велено помалкивать.

— Странно, — взволнованная Маринка вошла в кабинет.

Ее не было дольше, минут десять, и я уже начала волноваться за нее, но послышался цокот ее каблучков, дверь открылась, и она вышла красная, как будто все выходные картошку на огороде полола на 20 сотках.

Прошла мимо меня и тут же свернула в туалет.

Мне стало страшно. Вот теперь я боялась заходить, как и Агнешка.

— Следующая! — рявкнул босс, и Вероника Павловна меня, как ближе всех стоявшую к двери, быстренько затолкала в кабинет.

Босс встретил меня уничижительным взглядом. Я вроде бы ничего не сделала зазорного, но стало страшно.

— Садитесь, — хмыкнул он, и мое сердце екнуло.

Я села на стул, стоявший перед его столом, и ощутила себя как на допросе. Как фильмах, когда показывают, как преступник сидит напротив следователя, и тот пытается негодяя расколоть. Вот так и Корсунов сейчас давил: взглядом, широко расставленными по столешнице руками.

— Я слушаю, — бросил он.

— Может быть, хотя бы намекнете, что произошло-то? — осторожно начала я разговор. — Мне нечего скрывать, если только какие-нибудь мелкие косяки, но не думаю, что причина вашего негодования в них.

— О, нет! — обманчиво лучезарно улыбнулся Вячеслав Андреевич. — Причина моего негодования в большом, просто огромном косяке, которые дерзко, нагло совершил кто-то на моей территории.

Я возмущенно посмотрела на босса. Чего это он смотрит, будто я уже виновна? Не охамел ли совсем? Гордо вскинула голову и произнесла:

— Хватит ходить вокруг да около. Если я сделала что-то не так, скажите. Не надо изображать Коломбо и мстителя в одном лице!

Нет, я, конечно, рассчитывала на некоторый эффект, допускала, что выведу Корсунова из себя, но это превзошло все. Босс переменился в лице, подался вперед и вкрадчиво процедил:

— По вам, Виктория, кровавыми слезами рыдает театральный кружок при колонии поселении. Не стыдно воровать у того, кто платит вам более чем достойную зарплату? Конечно, вы молоды и хотите красиво жить, но, — он сделал театральную паузу, — вы могли и попросить.

Я ошалела до полной потери субординации. И, глядя в эту лощеную морду, рыкнула:

— Что?! Я — у вас?! Да я копейки никогда не брала. Да и брать-то чего? Мыло в туалете?!

— Мыло? В туалете?! — расхохотался он красиво, громко, раскатисто, а потом перегнулся через стол ко мне и со злым весельем прошептал, — а почти миллион в ровных стопочках из моей сумки кто спер?

— Я?! Хотите сказать, что я?! — да от одной цифры мне поплохело. — Да не охренели ли вы такое заявлять мне! Не ходила я в ваш кабинет! И гребанной сумки не видела! И не идиот ли оставил такую сумму на виду?

— Ты совсем дура? — прошипел Корсунов. — Не твое дело, где мне деньги держать… А сейф давно не работает, все это знают.

— Ни разу не пыталась залезть в сейф, поэтому знать не знаю. И не брала я ничего у вас. Хоть все обыщите, сумку перетряхните — не найдете ничего, потому что я ничего не брала!

Босс посмотрел на меня со злостью и подозрением, что я больная на голову.

Помолчал и ехидно добавил:

— Так проверили, и нашли пачку.

— Что?! Что?! — я застыла с открытым ртом. — Вы шутите? Думаете, это смешно?! — Меня затрясло, и я начала заикаться.

— Думаете, мне смешно? — он говорил так, будто ему и интересно, и скучно одновременно, как будто фильм пересматривает. — Я не ожидал от вашего филиала каких-то особых достижений. И ошибся, да. Даже не подозревал какие алчные тварюшки тут работают.

— Не смейте меня оскорблять, — нервы не выдержали, и я повысила голос. Когда на тебя пытаются миллион повесить — не до изображения невозмутимости.

Испуганный мозг судорожно работал. Но вместо ценных идей подбрасывал только угли в костер — долбанный сейф, который я весь излапала. Да, внутрь не залезала, но придерживалась за него, когда мыла стену, полки… Да чего только я не мыла перед визитом нового шефа. Значит, не получится потребовать экспертизы.

— Процесс обыска заснят на камеру в присутствии двух свидетелей. Часть суммы, весьма мизерная, и банковская упаковка найдены именно в вашей сумке, уважаемая Виктория Сергеевна. Если вы хотите разойтись добром — верните деньги, я даже не буду требовать процент за весь этот балаган. Если по-хорошему не хотите — ищите, кто будет поливать вашу герань.

— Какую герань? — тупо переспросила я.

— Которая засохнет, пока вы будете играть в театральном кружке при колонии, — Корсунов криво усмехнулся. — Это я вам так артистично намекаю на суд и тюрьму.

— Да не брала я!

— В суде разберутся.

— Вы шутите? — давясь слезами, прошептала я. — Это все фарс? Злой розыгрыш?

Он откинулся на спинку кресла и положил руки на подлокотники:

— А я смеюсь? Итак, Виктория, что вы выбираете? Пару лет в тюрьме или вы все же возвращаете деньги? Так и быть, сразу я вас не уволю, доработаете до конца месяца. Хоть это и бесчеловечно — отпускать в мир воровку. Кто знает, может в следующий раз вы оберете какую-нибудь старуху!

— Прекратите, — глухо простонала я. — Я ничего не брала, клянусь. Это какое-то недоразумение.

Он вытащил здоровенный айпад, включил видео и протянул мне. И несколько минут я смотрела, как чьи-то руки в белых латексных перчатках ворошат наши сумки. Вероника Павловна, оказывается, носит с собой сердечные таблетки. О, а Маринка явно собралась бросать курить — табекс я узнаю всегда. Агнешка забила сумку презервативами, вот наивная душа… И только в моей сумке красота и порядок: косметичка, паспорт, дешевые леденцы и куча бабла с обрывками банковской упаковки.

— Как кинцо? — издевательски поинтересовался Корсунский и забрал из моих ослабевших рук айпад, — не шедевр, но на пару местечковых премий потянет. Вас ждет слава!

А я молчала, пытаясь прийти в себя и научиться заново дышать. До того мне было плохо. Даже воздух стал вязким, давящим, удушающим. Еще немного, и я упаду со стула от головокружения.

— Меня подставили, я не брала, — подняла на него взгляд. — Слышите?!

— Судьи на этом моменте отворачиваются, чтобы сцедить зевок, — он в упор посмотрел на меня. — И мне, Вика, похрен, зачем ты меня обворовала: больная мама, папа, брат или ты сама подыхаешь в страшных муках — никто не смеет воровать у меня. Никто. Это запрещено не только законом, это запрещено мной. И каждая глупая шавка, решившая, что на мне может нажиться — пожалеет. Корсунов такого не прощает.

Я раскачивалась как китайский болванчик и шептала:

— Не брала, не брала.

— Хорошо.

— Хорошо?! — вздрогнула я и захлопала глазами. В душе расцвела надежда. Бог его знает, может он наслушался каких-то менеджеров и тренингов, и прочей мути — вот и третирует нас. Что-то типа “сильный стресс увеличивает производительность”.

— Конечно, хорошо. Я здесь задержусь на полгода, как минимум, — он как-то странно ухмыльнулся, — Ты, Вика, можешь оставить деньги себе. И отработать.

— Я…