Глава 26

Ёлку он любил наряжать с самого детства, но когда наступает бунтарская юность, признаваться в таком становится вроде как зазорно. Возня с игрушками, пусть и ёлочными, не для крутых пацанов, пусть в душе она по-прежнему и приводит их в восторг.

Как оказалось, подобное занятие может дарить ещё большее удовольствие, если занимаешься им с Евгенией Станиславовной Мироновой.

В процессе сложнейшей миссии по декорированию хвойного они пару раз едва не подрались, и ещё пару раз его подчинённая едва не сослала его обратно в гостевую. Он всегда подозревал, что Миронова была той ещё командиршей и маленькой тиранкой, которая умела настоять на своём, если чувствовала собственную правоту.

Или это просто ты, Волков, превращался рядом с ней в настоящую тряпку, безо всяких зазрений совести признавая, что так собой командовать позволил бы только ей. Вот такие признания приходилось делать самому себе, проведя с ней наедине всего каких-то пару дней.

«Шары так не вешают».

«И зачем вы её сюда прилепили?»

«Смотрится не симметрично».

«Вы, Андрей Владимирович, вообще в этом ничего не понимаете».

«Куда вы вешаете мишуру?!»

Он мог бы слушать это вечно.

Они возились с ёлкой часов до двух ночи, а потом быстро разбежались по своим комнатам, будто опасались, что их хрупкое, буквально чудом восстановленное перемирие случайно лопнет.

Ему даже удалось несколько часов вздремнуть, прежде чем проснуться от нового шума, теперь уже на кухне — и весь остаток дня потонул в приготовлениях. Причём оба они вели себя до смешного одинаково: снова отчаянно притворялись, будто для них это в порядке вещей — отмечать семейный праздник в компании, считай, незнакомого человека.

Миронова порывалась что-то готовить и печь и угомонилась только после того, как он показал ей стеллаж с готовым ужином — охлаждёнными закусками, шампанским, фруктами, десертами. Всё это доставили сюда буквально за несколько часов до его приезда.

Она только проворчала, что у богачей свои причуды, и потопала из хранилища, будто её обидели в лучших чувствах. Андрей окинул взглядом ожидавшие своего часа деликатесы, вздохнул и вышел следом.

Очевидно, подобными вещами удивить или поразить Миронову было невозможно — даже если бы вместо всего этого ей на тарелку постружили свежих стодолларовых купюр.

А потом он понял, насколько всё это на самом деле неважно… И не просто понял, а ощутил, прочувствовал.

К полуночи они успели отзвониться родне и друзьям, поздравить всех с Наступающим. Миронова, надев его бордовую футболку и в цвет ей спортивные шорты, уселась на мягкую шкуру прямо под ёлкой, расставив на журнальном столике праздничный ужин. Гирлянда сияла, за окнами снова повалил снег, на который они оба давным-давно наплевали.

И Андрея с головой окунуло в состояние, близкое к дежавю, к странной, определённо ложной ностальгии. Будто он каким-то образом оказался в уютном и знакомом где-то, где прежде бывал, но ничего оттуда не запомнил, кроме ощущений. Будто настоящим и реальным было только вот это здесь и сейчас, а всё остальное — тот большой мир где-то далеко за окном, внизу и на тысячи километров вокруг — и не существовал вовсе, растворился, растаял.

Андрей смотрел, как она расставляет бокалы, двигает туда-сюда блюда с закуской, морщит нос и снова что-то меняет в сервировке, и представлял, как бы он провёл эту ночь с Катериной.

Поели бы, выпили, он подарил бы ей бриллиантовые серьги в комплект к её любимой цепочке, и они занялись бы любовью. Вернее, сексом. Не было между ними никакой любви. Всё начиналось как удобный ход и продолжалось просто по привычке.

Как скучно, пресно и неизобретательно он собирался провести свой Новый год…

***

— А это зачем? — он ткнул пальцем в блестящую конфетную обёртку, которую Миронова умудрилась скрутить в замысловатый бантик и прилепить на еловую ветку.

Новогодняя полночь отгремела. Они потягивали шампанское, совсем по-домашнему развалившись на просторной шкуре у мигавшей огоньками гирлянд ёлки.

— Не зачем, — пожала плечами она, взгляд серых глаз затуманился. — У нас так мама с папой делали, когда он был жив.

Твою-то мать… Андрей даже выпрямился, прошёлся рукой по волосам. Его уважение к её личной жизни, кажется, переставало себя оправдывать. Пока он держался в стороне, всё шло нормально, но сейчас… Однако начни он её изучать, велика опасность, что остановиться у него уже не получится.

— Извините… ч-чёрт… Я не знал.

Женя качнула головой:

— Ничего страшного. Вы и не обязаны. Я уже… мы как-то примирились. Ну, насколько это возможно.

— Давно?

— По времени — шесть лет. По ощущениям — будто вчера.

При виде её печального, как-то разом осунувшегося лица что-то внутри Андрея с треском ломалось, будто от громадного айсберга отваливались и рушились в воду ледяные глыбы.

— Да, думаю, от такого никогда по-настоящему и не отходишь, — пробормотал он, просто чтобы не молчать.

— Кажется, это как раз мой случай, — она улыбнулась одними губами и отпила из своего бокала. — А у вас никаких новогодних семейных обычаев не было?

— Ага, были, — Андрей прочистил горло. — К двадцатым числам января мать начинала гонять меня тряпкой по квартире с криками «Ты собираешься помогать нам её разбирать?»

Миронова прыснула, не глядя отставила бокал под столик и тогда уж вовсю расхохоталась — искренне и по-девчоночьи звонко.

Кажется, шампанское, которое ей явно понравилось, делало своё дело. Он пытался не тешить себя мыслью, что редкость услышать её настоящий смех — это целиком и полностью его заслуга.

Она отёрла выступившие на глаза слёзы и тут вдруг спохватилась:

— Вот же голова дырявая!

Андрей приподнял брови в немом вопросе, и она в ответ оттопырила надетую на ней футболку:

— Я же совсем забыла поблагодарить вас за футболки! Вы очень-очень меня выручили.

Он погладил взглядом её порозовевшее от шампанского лицо и очень постарался, чтобы голос звучал безразлично:

— Ерунда. Не за что.

— И ничего не ерунда, — она посерьёзнела. — Я их вам верну в целости и сохранности.

— Не сомневаюсь, — он успел придушить дикую фантазию, заставлявшую воображать, что она нарушит обещание и стащит одну из его футболок себе. Зачем-то. Просто так. На память.

Может, пора завязывать с шампанским?..

Может, и пора. Только сначала и он вернёт ей то, что задолжал.

— Я вообще-то тоже кое о чём забыл. О чём точно забывать не следовало.

Она выхватила из чаши увесистый мандарин и принялась его чистить — по гостиной поплыл свежий, ни с чем не сравнимый запах новогоднего цитруса:

— И что же это?

— Я должен извиниться.

— За что? — она разломила мандарин и половину протянула ему. — Просто у вас так много поводов для извинений, что тут требуется уточнение.

Андрей всё же позволил себе рассмеяться. Уму непостижимо. Эта женщина поселилась в его мыслях, как у себя дома. Ещё и вредничает.

— За то, за что вы влепили мне пощёчину.

Она опустила взгляд, но промолчала.

— Это было непростительно с моей стороны. Не знаю, что на меня нашло, — но он, конечно, знал. — В конце концов вы в отношениях, и позволять себе подобные выпады в ваш адрес мне не следовало. Пощёчина вполне заслужена.

Она покусала нижнюю губу, кивнула:

— Верно, заслужена. И… и неверно, нет у меня никаких отношений.

Он никогда бы не подумал, что это простое признание так на него подействует. Живущая где-то глубоко внутри зверюга так и прыгнула в охотничью стойку. Сейчас он чуял её особенно явно — во всём наверняка виновато шампанское.

Эй, потише, Волков, потише. Тормози.

Миронова тихонько вздохнула, после небольшой паузы закончив мысль:

— Но ситуации это не меняет: никого из этих ухажёров я поощрять не собиралась. От них одни проблемы.

Слышал? Это ничего не меняет. Ей никто не нужен. Угомонись!

Но, кажется, сегодня Волков Волкову был не указ.

— Не знал. Извините. Сожалею.

Она усмехнулась, но невесело, даже как-то угрюмо:

— Было бы о чём сожалеть…

Сквозь него будто колючую проволоку протянули, стоило только подумать, что могло вызвать у неё такую реакцию.

— Он вас… как-то обидел?

Миронова дёрнула плечом, будто одним этим жестом говорила, мол, да ничего особенного, но он кожей чуял, что это не так. Храбрится, только делает вид, что ничего серьёзного.

Андрей не стал давить. Знал, что с ней так нельзя, и был вознаграждён за пришедшую с опытом мудрость.

— Не знаю, насколько точно сюда вписывается слово «обида», — призналась она и потихоньку, будто ступала по тонкому люду, рассказала ему о том, каким отборнейшим говнюком оказался её бывший.

К концу её короткого рассказа, из которого — Андрей просто знал — она наверняка многое выкинула, а что-то смягчила, он едва ли не физически ощутил, как зазудели костяшки пальцев. Съездить бы этой гниде по его нахальной морде.

— И теперь вы гасите кредит?

Она кивнула.

— Сильно бьёт по кошельку?

Миронова замялась, и он отругал себя за настойчивость. Но ему нужно было знать, как по-настоящему обстоят у неё дела.

— Ну… где-то около… около половины зарплаты, наверное. Может, чуть меньше. На вторую половину живём. Но всякие премии и надбавки очень выручают, — она вдруг запнулась и затараторила. — Вы только не подумайте, что я исключительно из-за этого так стараюсь и на выходные иногда остаюсь. Мне действительно нравится моя работа.

— Не говорите глупостей, — почти сердито отмахнулся он. — Не стал бы я так думать. Но даже если бы это было и так, за что тут осуждать? Вы всю семью на себе тянете.

— Не думаю, что это какой-то подвиг, — отозвалась она безо всякого намёка на лукавство. — Это же родные и самые дорогие мне люди.

Как он мог бы помочь? После новогодних вызовет к себе кадровиков и финансовый. Организовать ей повышение? Или просто закидать премиями? Нет, лучше обратиться к нужным людям, всё разузнать про этот кредит и тупо его погасить.

Вот бы увидеть её лицо, когда она притопает в банк за объяснениями. И мысль об этом так его поглотила, что он имел неосторожность усмехнуться.

— Что же тут такого забавного? — она склонила голову набок, но вопрос прозвучал без упрёка. Кажется, она поняла, что он думал о чём-то своём.

Андрей приподнялся, мотнул головой и придвинулся ближе, чтобы разлить по бокалам остатки шампанского.

— В ваших словах — ровным счётом ничего. Просто думаю, у нас с вами куда больше общего, чем может показаться на первый взгляд.

Она была очень близко и смотрела на него очень доверчиво. Её будто и впрямь интересовал ход его мыслей.

— И в чём же наша с вами схожесть?

— Мы оба готовы на всё ради людей, которые нам небезразличны.

Он смотрел ей в глаза, чтобы она поняла, наверняка поняла то, что оставалось невысказанным. То, о чём он не мог позволить себе проболтаться.

Нежная бледная кожа на её высоких скулах подёрнулась розовым. Шампанское?.. Пожалуй, не только. Пожалуй, она его слышала. По-настоящему слышала.

— Кажется, в этом и смысл, — едва слышно, почти шёпотом проговорила она. — Если… если тебе кто-то дорог, сделаешь для него всё, что в твоих силах.

— Или больше, — в тон ей отозвался Андрей. Его взгляд соскользнул на её губы, наверняка сладкие от цитруса и шампанского.

— Или больше, — повторила она, будто по собственной воле падала в эту манящую пропасть следом за ним.

Его пальцы коснулись её подбородка ещё до того, как он сообразил, что протянул к ней руку. По телу прошла лёгкая дрожь, будто от тока.

Он никогда её не касался. Только в фантазиях, только во снах.

Нежная, гладкая, будто шёлковая…

Длинные ресницы опустились, скрывая от него её взгляд.

Он потянулся к ней всем телом, уже плохо соображая, что вокруг происходит. Склонился над ней…

— А… Андрей Влад-димирович, — прошептала она ему почти в губы. И дыхание невольно перехватило, когда ему в грудь упёрлись её ладони — сладко и больно, потому что прерывали то, от чего его отделяло мгновение и годы.

Он послушно застыл, выжидая.

— С-стойте, стойте, — лихорадочно шептала она. — Так нельзя…

Жестоко.

Он втянул ноздрями воздух, чуть отстранился, открыл глаза. Она, порозовевшая, с блестящим глазами, смотрела на него почти умоляюще. Будто он не поцеловать её собирался, а наказать.

— Мы же… нельзя же…

Вопросы излишни — ответ очевиден. Но ему требовалось время, чтобы договориться с самим собой, уговорить себя её отпустить.

— Нельзя, — повторил он и опустился до пошлой уловки, выигрывая для себя бесценные мгновения. — Почему?

Она возненавидит его за эту банальность?

Серые глаза смотрели на него почти умоляющие. Она тоже хотела?.. Она хотела этот поцелуй?

Она ведь никогда, никогда, ни словом ему не намекнула…

— Потому… потому что… Катя.

Верно. Верно. Она, конечно, права.

Отпусти её, Волков. Ну же. Ну же! Отпусти.

Он приказал себе. И пальцы разжались.

Пустота.

Миронова отстранилась, подскочила, засуетилась. Растерянная, сбитая с толку, будто не до конца понимала, где очутилась.

— Н-нужно… нужно посуду собрать…

— Оставьте, — хрипло приказал он.

Побыстрее и подальше бы её с глаз, иначе ещё секунда-вторая — и он за себя не ручался.

— Но… не хочется всё так оставлять…

— Идите, Миронова, — предупредил он.

И она поняла, метнула на него опасливый взгляд, пробормотала «спокойной ночи» и умчалась наверх, будто испуганная лань.