26

Тишина после грохочущего хлопка двери и криков моей бывшей жены кажется почти осязаемой.

Воздух в кабинете все еще вибрирует от возмущения моей Марго, и пахнет холодным цветочным парфюмом.

И… ею. Татьяной. Чем-то простым, теплым, вроде свежего хлеба или сладкой ванили с корицей.

Очень домашний запах. Очень обычный. Очень заурядный. Похоже, она утром готовила завтрак Сашке… Оладушки. Да, пахнет от Татьяны аппетитными сладкими оладушками.

Я рефлекторно сглатываю.

Я поворачиваюсь к ней, и на моем лице сама собой расплывается ухмылка. Нужно вернуть контроль, показать, кто здесь задает тон. Кто тут главный. Кто тут… босс, в конце концов.

— Страстное и горячее соитие, — произношу я, растягивая слова, наслаждаясь их пошлым и даже липким звучанием.

Пусть знает, с кем имеет дело. Я не мальчик. Очень давно не мальчик, и я не куплюсь на этот сладкий аппетитный запах оладушков.

Черт возьми, стоило позавтракать.

Я жду от Татьяны стыдливого румянца, потупленного взгляда, стыдливого всплеска.

Но ее глаза… В ее глазах я вижу не смущение, а тень. Тень возмущения. Глубокого, женского, обжигающего.

И что-то еще, что прячется под ним — едкую, горькую ревность. Она верит. Верит, что у меня с Марго все именно так и заканчивалось.

А оно так и заканчивалось. Поэтому мы так часто с Марго ссорились, кричали, ненавидели, а потом сталкивались как два злобных бешеных зверя и терзали друг друга в громкой и дикой близости.

И я опять хочу выбесить эту стерву, чтобы вновь наградить ее кожу засосами и укусами, но…

Я делаю новый вдох и опять мне чудятся сладкие оладушки с малиновым вареньем.

Татьяна прищуривается.

Вскидывает подбородок. Жест не вызова, а скорее усталого пренебрежения:

— Это так прозаично.

Ах ты… Оладушка моя малиновая! Ты сейчас должна после поцелуя со мной краснеть, заикаться, отталкивать меня с оскорблениями, убегать и даже всплакнуть от счастья.

— А что в твоем понимании было бы не прозаичным после скандала? — хмыкаю я. — Поделись? Мне очень любопытно.

Забавно, что женщин тянет к самоуверенным хамам, но в тоже время все эти наши ухмылки и насмешки их бесят.

— После ссоры было бы не прозаично извиниться перед женщиной, — пренебрежительно отвечает.

Вот черт. Она говорит это, глядя мне прямо в глаза. Без игры, без кокетства. Констатирует факт.

Она сама призналась, что влюблена в мено, но вместе с этим она чувствует ко мне сейчас отвращение. За мою напыщенность. За гордыню.

Ох, сколько раз я это видел. Смесь влечения и ненависти. Стандартно.

Я делаю шаг к ней. Сам не осознавая, почему.

Мое тело движется само, будто его тянет невидимой нитью.

Это нелогично. Глупо. Она не в моем вкусе. Совсем. Обычная. Простая.

Таких, как она, — тысячи на каждом углу. Скучные черты, невыразительная фигура, одета в дешевый пиджак… Но я возбужден.

Адски возбужден. От этого дурацкого, нелепого поцелуя. От ее наглой честности. От того, что какая-то «серая мышка» посмела вести себя так… просто.

Без лишнего смущения и стыда.

Мозг лихорадочно ищет объяснение.

А, конечно. Утро. У меня просто горячий темперамент.

Катя не успела… выполнить свои утренние обязанности. Вот тело и взбунтовалось. А эта… эта простушка просто ловко сыграла на физиологии. Под маской простоты скрывается хитрая стерва.

Она все просчитала. Пришла именно сейчас, когда на меня обычно набегает утреннее желание пошалить.

Татьяна не так проста.

Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть в ее лице, в этих чистых и честных глазах следы подлого, хитрого ума.

— Татьяна, — начинаю я, но голос звучит хрипло. Я забыл, о чем мы говорили. Забыл ее ответ. — Если честно, я уже не помню, что ты мне ответила.

Я тяжело соображаю, когда в штанах становится тесно.

Она разочарованно вздыхает. Так может вздохнуть мать, глядя на непонятливого ребенка. Ее взгляд становится уставшим.

— Я говорила, что мужчинам стоит учиться извиняться, — говорит она, и в уголках ее губ играет горькая усмешка. — Это для женщины куда важнее, чем все эти ваши горизонтальные игрища.

И она проходит мимо меня. Просто так. Развернулась — и пошла. Как будто ничего и не было. Как будто не было поцелуя, от которого до сих пор горят губы. Как будто она не только что призналась мне в любви.

И снова это… это неприемлемое желание. Схватить ее. Прижать. Завалить на этот широкий дубовый стол, сгрести со стола все эти бумаги, компьютер, телефоны и… Нет. Я не люблю обычных. Я не хочу обычных.

Но тело действует без моего разрешения. Рука сама резко взлетает, мои пальцы смыкаются вокруг ее запястья. Кожа удивительно нежная и тонкая, я чувствую под пальцами хрупкость косточек. Я рывком разворачиваю ее к себе.

Она взвизгивает — коротко, испуганно, по-девичьи.

— Больно! — она пытается вырваться, ее пальцы бьются о мою руку, как крылья пойманной птицы. — Обалдели, Герман Иванович?!

— Потерпишь, — мой голос звучит мрачно и властно.

Я сам удивлен его тембром.

— Пустите мне пора, — зло возражает она.

— Куда это тебе пора?

Она хмурится, перестает вырываться. Ее глаза снова становятся холодными.

— Пора работать. Пора работать и разлюбливать вас.

И в этот момент я понимаю, что проигрываю. Проигрываю битву с этой «обычной» женщиной. И от этого возбуждение накрывает с новой, еще более мощной волной.

— Не буди зверя, Танюша…