35

— Он же старый! — возмущённо вздыхает Ирочка и с громким стуком отставляет пустую чашку с остатками капучино.

Катя рядом с нашим столом поджимает губыю Глаза её красные, на щеках расползлись некрасивые розовые пятна раздражения от слез. Она горько всхлипывает, а после, будто опомнившись, шипит на Иру, полная презрения:

— Ты ничего не понимаешь.

Мы с Галиной Аркадьевной и Валентиной сердито переглядываемся. Если Герман Иванович старый, то и мы тоже — старухи.

Ирочка замечает наши взгляды и слабо улыбается:

— Девочек это не касается. мы всегда молодые и красивые.

Глаза Валентины смягчается, и она переводит строгий взгляд на Катю. Хлопнув по столу ладонями, она тяжело поднимается, отодвигая стул с противным скрежетом по кафелю.

— Ну, Ира, так-то права. Для тебя Герман Иванович староват, раза в два старше. — Она смотрит на заплаканную Катю.

— Вы тоже ничего не понимаете, — Катя вытирает слезы тыльной стороной ладони, смазывая дорогую тушь. — Всем бы быть такими старыми.

Галина Аркадьевна подпирает лицо кулаком и качает головой.

— Тебе бы с ровесниками, Катюш, шашни крутить, а не на мужиков за пятьдесят вешаться.

— Я его люблю! — взвизгивает возмущённо Катя, и губы её предательски дрожат.

Мы с девочками снова переглядываемся.

Что-то во мне щёлкает. Поднимаюсь на ноги, чувствуя, как затекали ноги от неудобной позы. Подхожу к Кате вплотную, заглядываю в её заплаканное, невероятно красивое и сейчас такое юное, несчастное лицо.

— Любить-то любишь, — говорю я тихо, — но твоя любовь его совершенно не остановила. Что-то подсказвает, что мужикам бабская любовь не нужна им.

Я поправляю ворот её платья, приглаживая мягкую ткань на её худеньких плечах, и убираю шелковистые локоны волос за её аккуратные милые ушки. В каждом моём движении сквозит материнская снисходительность, которую я сама от себя не ожидала.

— Но ты-то ему тоже оказалась не нужна, — не может удержаться Катя от едкого замечания, но голос её слаб.

У женщин моего возраста давно выработался иммунитет к юной наглости. Поэтому я лишь улыбаюсь, широко и как-то даже тепло, придерживая эту дурную Катю за плечи. Она вся напряжена.

— Видишь, Катя, в чём между мной и тобой разница? — говорю я почти шепотом. — Мне от Германа Ивановича, собственно, ничего не нужно. А ты хочешь его удержать. Тебе от него нужны его деньги, его любовь, весь он сам. А мне-то... — я пожимаю плечами, — пусть катится, короче, к бывшей.

После этих слов похлопываю её по плечам, разворачиваюсь на носках своих стареньких туфель и торопливо шагаю к выходу из кофейни.

За спиной слышно, как Галина Аркадьевна что-то с воспитательным тоном бормочет Кате.

Распахиваю стеклянную дверь, и на меня обрушивается гул фойе. Делаю несколько шагов, и замираю в легком недоумении, потому что в главные двери бизнес-центра, заходит мой бывший муж Виктор.

Он меня замечает мгновенно. Его лицо, обычно бледное и усталое, сегодня кажется... другим. Он поднимает руку в приветствии и широко, неестественно для него, улыбается.

Надо сказать, он принарядился сегодня. На нём новые, явно только что отглаженные брюки, белая, почти сияющая рубашка.

И волосы... Волосы аккуратно пострижены и причёсаны. Неужели с утра сходил в парикмахерскую?

Что, блин, происходит?

Я спешно подхожу к бывшему мужу, на ходу нечаянно задев плечом незнакомую женщину в деловом костюме яркого, ядовитого цвета фуксии.

На автомате извиняюсь.

Хватаю Виктора за его худую, костлявую руку и заглядываю в его лицо.

— Что ты тут делаешь?

— И тебе здравствуй, моя дорогая, — говорит он, и в его голосе слышны нотки недовольства. — ты бы хоть поздоровалась для приличия.

Он лезет в задний карман своих новеньких брюк и достаёт потертый кожаный бумажник. Хмыкает.

— Пришёл отдать тебе алименты, о которых ты так всегда громко кричишь. Отдам наличкой.

— Очень интересно, — отвечаю я, скрещивая руки на груди. Чувствую, как на шею наплывает знакомый жар раздражения. — С чего вдруг такая щедрость?

— Я — отец, — Виктор раскрывает бумажник и смотрит на меня с карикатурной, напыщенной серьезностью, — а не какой-то урод на дорогой тачке с водителем. И, — Виктор делает многозначительную паузу, выуживая из бумажки пачку купюр, — я хочу забрать Сашку на выходные.

— Вот это метаморфозы, — горько усмехаюсь я. — Неужели Герман так задел твое самолюбие?

Смотрю на его новую прическу, на эти деньги, на его сияющую рубашку.

Выглядит прилично, но я-то знаю, что он все тот же слабый, никчемный мужчина, который о детях мог месяцами не вспоминать.

— Да уж, — с ехидством заявляю я. — И что ты будешь делать с нашим сыном целых два выходных дня? Читать ему лекции о вреде излишней эмоциональности?

— Проведём время как отец с сыном, — угрюмо, но с какой-то новой, несвойственной ему уверенностью заявляет мой бывший муж. — Я не позволю тебе заменить меня для Сашки каким-то... бородатым нуворишем.

Он произносит это слово с такой гордостью, будто только что выучил его в словаре. Я смотрю на него, на его новый имидж «ответственного отца», на эти деньги в его руке, и не знаю, смеяться мне или плакать.

— Маловато, — я выхватываю купюры и пересчитываю. Пятнадцать тысяч. Поднимаю взгляд на Витю. — Ты годами не платил алименты. Ты мне по суду должен намного больше. Мне напомнить цифру?

— А потом ты спрашиваешь, почему я ушел от тебя?

— Витя, это не ты ушел, — делаю к бывшему мужу шаг вплотную. — А я ушла с тремя детьми. Один из которых был еще грудным.

— Какая же ты стерва, — лицо Виктора багровеет. — Я же с тобой пытаюсь по-человечески. Хочу хотя бы ради Сашки попытаться все вернуть.