41

Прямо в центре комнаты, на потертом, но чистом ковре, развалилась моя Буся.

Ее бочкообразное тельце безмятежно расслаблено, беззубая пасть приоткрыта в блаженной улыбке, а подслеповатую морду и лоб усиленно вылизывает тот самый чёрный пёс.

Да-да, тот самый кавалер с вчерашнего свидания. Он старательно умывает свою беззубую любовь.

Я сижу на диване, скрестив руки на груди, и наблюдаю за этой идиллией. И молчу.

А что я могу сказать?

Пёс, фыркнув, ложится на ковёр, прижимается своим черным боком к спине Бусил, кладет свою внушительную морду между лап и закрывает глаза.

Раздается тяжелый, удовлетворенный вздох. Буся в ответ поскуливает сквозь сон, подрагивая задней лапкой.

Медленно поднимаю взгляд на Германа. А он, довольный, расселся в старом кресле напротив.

В его холеных, сильных руках — тарелка с цветочками. А в тарелке — жареная картошка с грибами.

Эту тарелку ему, сияя от умиления, вручила моя невероятно гостеприимная и добрая дочь.

В другом кресле, по другую сторону от журнального столика, восседает Аркадий. Он с большим, я бы сказала, театральным удовольствием и неторопливым смакованием пьет вишневый компот из граненого стакана.

У окна замер Макар.

Он скрестил руки на груди и не сводит темного, прищуренного взгляда с Германа и Аркадия. Кажется, он даже не моргает, чтобы не упустить ни одной детали их «коварного» плана.

Справа ко мне жмется моя Юлечка. Взволнованно теребит халата а ее глаза бегают от Германа к Аркадию и обратно.

Слева насупился Сашка.

— Я уже забыл, когда ел жареную картошку, — развалившись в кресле, заявляет Герман с набитым ртом.

Он кусает кусочек черного хлеба, явно наслаждаясь его простым вкусом, и кладет его обратно на край тарелки.

Его пальцы подхватывают вилку. Он накалывает на зубчики румяную, пропитанную маслом картошечку и дольку гриба. Движение у него выходит ловким и элегантным элегантное. Бесит.

— Ты сюда пожрать пришёл? — срывается у меня.

Голос звучит тоньше, чем хотелось бы, и в нем пробиваются все мои обида и ревность.

Я же чую, что он приперся от своей Маргошечки.

— Ма-ам! — охает Юля, округляя и без того большие глаза. — Ты как с будущим мужем разговариваешь?

Она хмурит свои аккуратные бровки.

— Ну, я, конечно, поддерживаю, чтобы женщина была сильной, независимой в отношениях и не была терпилой и овцой. Но и злобной ведьмой быть тоже не надо.

Герман не доносит картошку до рта. Замирает.

Наши взгляды пересекаются

Я прищуриваюсь, вкладывая в свой взгляд весь накопленный за день заряд сарказма и агрессии.

Он выдерживает паузу — долю секунды недоумения, а потом его карие глаза бессовестно прищуриваются в ответ.

И затем герман отправляет картошку в рот и начинает медленно, с наслаждением жевать. Его наглые, ухоженные губы блестят от масла. Он облизывается.

А я вот-вот взорвусь.

И он вообще собирается объяснять всем присутствующим, что между нами происходит?

Скажет он или нет, что теперь он вернулся к Марго?

Заявит ли он, что он не будет моим мужем и что наши дети глубоко ошибаются в своих фантазиях?

Или опять мне придется брать на себя роль правдорубца и разбивать все наивные надежды?

Буся тем временем во сне поскуливает, а ей в ответ ее жених что-то бухтит на своем собачьем. Тоже сквозь сон.

— Может быть, мне мой будущий муж, — я прищуриваюсь на Германа еще сильнее, а он в это время как раз откусывает очередной кусок хлебушка, — объяснит, зачем он притащил этого бездомного пса ко мне домой?

— Теперь это мой пёс, — категорично заявляет Герман, прожевав. Улыбается, от чего у него вокруг глаз лучами расходятся морщинки. — И кличка у него теперь тоже имеется.

— Какая? — не выдерживает Юля.

— Казанова, — с легким поклоном отвечает Герман.

Я замечаю, как Аркадий и мой Макар напряженно переглядываются.

Они оценивают друг друга, настороженно сканируют, а после, синхронно, как по команде, снова смотрят на меня. Ждут развития событий.

Я начинаю терять последние капли терпения, а Герман, будто не замечая ничего, деловито доедает последнюю картошечку, аккуратно кладет последний кусочек хлеба в рот и с элегантностью аристократа отставляет тарелку с вилкой на журнальный столик.

Очаровательно и по-доброму улыбается:

— Юля, спасибо большое. Это было невероятно вкусно, — и в его голосе нет ни капли насмешки.

Он говорит искренне. Это сбивает с толку.

— Все равно у мамы вкуснее получается, — тихо, смущенно отзывается Юля и заливается румянцем.

Она приобнимает меня за талию и заговорщически шепчет но так, что слышно, наверное, даже псу Казанове:

— А какие она у нас котлетки готовит! — Она прикрывает глаза, изображая блаженство. — Закачаешься. Но котлетки у нас обычно по выходным.

— Ну, котлетки у нас обычно по выходным, — сердито отзывается Сашка.

— Почему по выходным? — с неподдельным, детским любопытством спрашивает Герман.

Я медленно выдыхаю через нос, чувствуя, как нагревается воздух вокруг. Я знаю, Герман почуял мое раздражение и злость.

И сейчас он, похоже, специально выводит меня на крики и агрессию. Но я не поддамся.

— Потому что по выходным мы закупаем мясо, — с готовностью поясняет Юля. — И самые вкусные котлетки получаются именно из свежего мяса.

— Сначала мы покупаем мясо, — нехотя, но все же присоединяется к объяснению Сашка, видя, что сестра захватила инициативу. — Потом я его кручу на фарш. За фарш отвечаю я.

— А только потом, — с триумфом заканчивает Юля, широко улыбаясь Герману, — мы лепим котлеты. И завтра как раз суббота!

— День котлет, — мрачно подытоживает Макар, не отрывая взгляда от окна и темного вечернего неба.

Он произносит это как приговор. Наверное, он сейчас прячет свою детскую печаль, что в его жизни стало меньше маминых котлет. Вырос, вылетеле из гнезда и выходных у него почти не существует. Пашет на двух работах, копит на ипотеку.

Герман откидывается на спинку кресла, закидывает ногу на ногу. Дорогая ткань его брюк натягивается на коленях. Он самодовольно хмыкает.

— Слушайте, — говорит он, и его бархатный баритон заполняет всю комнату. Он переводит на меня пристальный, изучающий взгляд, в котором снова пляшут чертики. — Мне прежде никто так не презентовал котлеты. Я невероятно заинтригован этим… Днем Котлет.

— Герман, — цежу я сквозь зубы, — хватит. Это уже несмешно. Если не ты, то я скажу правду.