Глава 21 · Надежда

Утро начинается с того, что я сижу на кухне и смотрю на доверенность. Она уже готова — отпечатана, подшита, лежит в папке, дожидается часа, когда я положу ее в общий пакет документов для Степана. Сделка через два дня. Корсаков будет ждать. А я не могу.

Соседка, тетя Галя, согласилась посидеть с Мишей пару часов. Сказала, что ей не трудно, что мальчик спокойный. Миша в ответ пообещал не кормить Шурика печеньем и не рисовать на обоях. Тетя Галя засмеялась, а я подумала: как же просто выглядит моя жизнь со стороны. Обычное утро, обычная просьба, обычный ребенок. Никто не знает, что внутри у меня все кипит.

Я пью кофе и смотрю в окно. В голове одна и та же мысль: если я сейчас поеду к Корсакову и скажу «нет», рухнет все, что я строила три года. Работа, деньги, стабильность. Возможность платить за квартиру, за кружки Миши, за няню, когда она нужна. А если соглашусь — рухнет что-то другое. То, что я пока не знаю, как назвать. То, что появилось в парке, когда Степан достал воробушка, а Миша сказал «всей семьей».

Я допиваю кофе, мою чашку, поправляю волосы. Иду к Корсакову.

В приемной все как всегда — запах кофе, тихий стук клавиш, секретарша, которая провожает меня взглядом. Корсаков уже знает, что я пришла. Меня пропускают без очереди.

Он сидит за столом, в привычном дорогом костюме, с лицом человека, который привык получать то, что хочет. Поднимает голову, смотрит на меня поверх очков.

— Соболева, — голос ровный, деловой. — Доверенность готова?

— Да, — говорю я. — Но я не буду ее использовать.

Он не сразу понимает. Смотрит на меня, будто ждет продолжения — шутки, пояснения, чего угодно, что превратит мои слова в ошибку.

— Что значит «не будешь»?

— То и значит. Я не могу подставить Макарова.

Корсаков медленно откладывает ручку. Снимает очки. Кладет их на стол. Я вижу, как напряглась его челюсть.

— Ты не можешь, значит? — голос все еще спокойный, но в нем появляется опасное напряжение. — Ты что, решила, что имеешь право выбирать?

— Я решила, что не хочу быть частью этого. Искать слабые места, втираться в доверие, подсовывать бумаги, которые он не должен заметить. Я не могу.

— Не можешь или не хочешь? — Он приподнимает бровь.

— И то, и другое.

Он встает. Обходит стол, садится на край, скрещивает руки. Смотрит на меня сверху вниз.

— Соболева, ты в курсе, что сделка уже на финише? Что я вложил в нее ресурсы, время, людей? Что от нее зависит не только мой бонус, но и моя репутация в совете?

— Я знаю.

— И ты решила, что сейчас, на последнем повороте, можешь выкинуть этот номер? — Голос начинает повышаться, но он еще держит себя. — Ты думаешь, я просто так тебя сюда привел? Я тебя вытащил из дерьма, дал работу, прикрывал перед советом, когда ты таскала за собой ребенка. А ты мне чем платишь?

— Я помню, что вы для меня сделали. — говорю я. — Но это не значит, что я должна переступать через себя.

— Переступать через себя? — Он усмехается. — Слушай, какие слова. Ты юрист, Соболева, а не монашка. Твоя работа — решать задачи клиента. А не выбирать, какие задачи тебе по душе.

— Моя работа — не нарушать закон.

— Закон? — Он вдруг невесело и жестко смеется. — Ты о законе заговорила? Документ абсолютно чистый, юридически к нему не придерешься. Речь не о законе. Речь о том, что у тебя вдруг проснулась совесть. Но совесть, Соболева, — это роскошь, которую себе могут позволить только те, у кого есть выбор. А у тебя его нет.

— Выбор есть всегда.

— Нет! — Он уже почти кричит. Подходит ближе, я чувствую запах его одеколона и кофе. — У тебя нет выбора, потому что ты все просрешь! Работу, деньги, квартиру, репутацию. Думаешь, Макаров тебя спасет? Да он тебя вышвырнет, как только ему станет неудобно. Ты для него временный специалист, не больше. Поняла?

Я молчу. Не потому, что согласна, а потому что если сейчас открою рот, сорвусь.

— Я на тебя ставил, Соболева, — продолжает он, уже не скрывая злости. — Я видел в тебе профессионала, человека с холодной головой. А ты оказалась обычной бабой, как все. Увидела мужика с деньгами, раскисла, решила, что он твой принц. Думаешь, он женится на тебе? Усыновит ребенка и будет водить в парк по выходным? Он бизнесмен, Соболева, а не благотворительный фонд. Для него люди — ресурс. Ты ему нужна, пока ты полезна. А как только станет неудобно — вылетишь.

— Вы не знаете его, — говорю ровно.

— А ты, значит, знаешь? За две недели? — Он поднимается из-за стола, обходит его, садится на край. — Соболева, я старше, умнее и циничнее тебя. Я видел сотню таких историй. Ты для него — временный проект. Как только станет неудобно — откажется. А ты уже сейчас делаешь все, чтобы стать неудобной.

— Может быть, — говорю я. — Но это не значит, что я должна подписывать ему приговор сейчас.

Он замирает. Смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Соболева, — он смотрит на меня в упор. — Ты сейчас ломаешь мне не просто сделку. Ты ломаешь мою репутацию.

— Мне очень жаль.

— Тебе жаль? — Он усмехается, и в этой усмешке вся его усталость, все отчаяние человека, который привык управлять, но не может управлять мной. — Я позабочусь и о твоей репутации. Ни одна приличная фирма тебя не возьмет. Ты вернешься на фриланс, будешь хвататься за копеечные заказы, лишь бы заплатить за квартиру. А Миша? Ты думаешь, Воронцовы не узнают, что ты прокололась? Они и так смотрят на тебя как на временное решение. Хочешь, я помогу им быстрее это понять? Ты пожалеешь, Соболева.

Я делаю шаг к выходу, поднимаю папку, смотрю на него.

— Возможно, — отвечаю. — Но не так сильно, как если сделаю то, что вы хотите.

Он молчит. Я выхожу, и дверь за мной закрывается с глухим стуком. В коридоре я останавливаюсь, прислоняюсь к стене. Руки дрожат. Пальцы холодные, в груди пустота, но внутри — странное, почти болезненное спокойствие. Папка с доверенностью все еще у меня в руках. Несколько листов. Почти ничего по весу. Но пальцы болят так, будто я все утро несла камень.

Я сделала это. Сказала нет.

Теперь осталось только выдержать то, что будет после.