Глава 12

Алина

Боже, ну и суббота выдалась. Началась с «просто отвези меня домой после презентации», а закончилась тем, что я стою в прихожей какого-то дворца из стекла и бетона и слышу команду: «Раздевайся».

Я честно думала, что сейчас будет второй раунд «давай-ка я тебя тут же на коврике», но нет. Этот псих просто не выносит грязи.

У него в доме настолько чисто, что я сначала решила, что это выставочный образец из IKEA, куда людей вообще не пускают. Ни пылинки, ни крошки, ни случайного носка. Даже воздух, кажется, проглаживают утюгом перед тем, как впустить. А я в этот момент — мятая, вспотевшая, с размазанной тушью и следами его рук на бёдрах. Короче, ходячее пятно на его идеальной репутации.

Поэтому «раздевайся» прозвучало не как прелюдия, а как приказ санитара в психушке: «Снимай всё, заразная, и в душ на час, пока не отмоешься до блеска».

Я пошла. Потому что спорить с человеком, который только что трахнул тебя на капоте собственного «Мерседеса», а потом смотрел так, будто уже жалеет, что не протёр потом машину антибактериальными салфетками, как-то не тянуло.

Душ был размером с мою съёмную квартиру. Я сидела там, наверное, час двадцать, пока кожа не стала красной, как варёный рак, и не начала сходить клочьями. Плакала, естественно. Потому что ну а как иначе: пять лямов долга, бывший где-то в бегах, коллекторы с фантазией порнорежиссёров, а я тут моюсь в доме у мужика, которого когда-то бросила, потому что «у него нет будущего». Ирония, привет, садись, чаю налью, только сначала найди чашку — все на своих местах, подписанные, вылизанные до блеска.

Выхожу из душа — на полочке аккуратно сложена белая мужская футболка. Пахнет порошком и его одеколоном. Надела. Доходит до середины бедра, как самое короткое платье в моей жизни. Чувствую себя героиней дешёвого эротического романа: «Босс, которого я бросила, дал мне свою футболку, и теперь я выгляжу как девочка по вызову, которая забыла остальную одежду в такси».

Открываю дверь — а он стоит напротив. Прислонился к стене, руки в карманах, смотрит. Молча. Как маньяк из хорошего триллера, который уже всё решил за тебя. Шагнул ближе. Я втянула воздух, готовая к чему угодно: к поцелую, к пощёчине, к тому, что он сейчас скажет «на колени, должница». А он просто стоит в десяти сантиметрах и… ничего. Ни прикосновения. Ни слова лишнего. Только взгляд — такой, что я чуть не извинилась за то, что вообще родилась.

— Гостевая в конце коридора справа, — говорит. И уходит. Просто развернулся и свалил, как будто я доставка еды, которую уже принял.

Я дошла до комнаты, рухнула на кровать (постель, кстати, заправлена по-армейски, уголки можно порезать) и вырубилась. Как будто организм сказал: «Всё, Алиночка, лимит позора на сегодня исчерпан, спим».

И вот воскресенье.

Я решила, что лучше сдохнуть от голода в этой белой тюрьме, чем выйти и снова увидеть его рожу.

Так что весь день я героически просидела в комнате. Лежала, смотрела в потолок, считала трещинки (их ноль, потому что потолок тоже идеальный), засыпала, просыпалась, снова засыпала. Голод сначала стучался вежливо: «Эй, хозяйка, может, поешь?» Потом перешёл на крик: «ЖРАТЬ ДАВАЙ, СУКА!» К вечеру я уже видела галлюцинации в виде шаурмы с двойным мясом.

И вот, когда я уже начала мысленно прощаться с жизнью и составлять завещание (коту Барсику — диван, Веронике — мой запас просроченного вина), голод победил гордость. Я вылезла из комнаты. Босиком. В одной футболке. Как зомби из «Ходячих мертвецов», только вместо мозгов мне нужны были пельмени.

И конечно, он сидел на кухне. В футболке и шортах. Пил воду из бокала. Лазил в телефоне. Красавчик, мать его.

Я застыла в дверях.

— Вышла наконец, — говорит с лёгкой ухмылочкой.

— Ты меня притащил сюда силой.

Встаёт, идёт к раковине, моет свой идеально чистый бокал, вытирает его полотенцем до зеркального блеска и ставит на место. Я стою и чуть не ржу: чувак, ты серьёзно? Ты что, каждый раз после глотка воды устраиваешь ритуал очищения?

— Но в комнате заперла ты себя сама, — спокойно говорит он. — Ужин в холодильнике. Я в подвал.

Идёт к какой-то двери в углу.

— А что в подвале? — вырывается у меня, прежде чем успеваю подумать.

Он останавливается. Медленно поворачивается. Улыбается так, что у меня всё внутри сжимается.

— Хочешь проверить?

Я молчу. Потому что знаю: если скажу «да», то либо увижу там его личный спортзал, либо цепи на стенах. А с этим психом пятьдесят на пятьдесят.

— Кстати... — он снова поворачивается — Твои вещи у входа, утром привезли.

И уходит вниз.

***

Я подошла к холодильнику и открыла дверцу. И тут идеальный порядок: бутылки с водой в ряд, овощи в контейнерах, йогурты по срокам годности. И посередине — контейнер из ресторана, с наклейкой "Для А. Ковалевой". С каких пор он стал таким чистюлей?

Я вытащила контейнер — внутри салат с креветками, стейк и овощи на гриле. Я была так голодна, что просто вцепилась в еду вилкой и съела всё за три минуты. Даже вкуса не почувствовала — только тепло в желудке и ощущение, что наконец-то не умру от истощения в этой белой тюрьме. Ладно, хоть не отравил.

Голод отступил, сменившись злостью. "Спасибо, босс, за заботу. А теперь можно мне свалить отсюда?"

Но любопытство — это моя вечная проблема. Оно всегда побеждает страх. "Что там в подвале? Тела бывших? Или просто винный погреб?" — и, вместо того чтобы бежать, тихо пошла к двери, которую он открыл.

Сначала переоделась. В вещах, которые привезли (спасибо, слуги невидимые), нашла футболку и спортивные шорты.

Перед тем как спуститься, заглянула в холодильник снова, схватила сосиску и тихо, на цыпочках, пошла вниз по ступенькам.

Цепей там не было.

Ни пыточных инструментов, ни скелетов в шкафу. Просто спортзал. Большой, с грушами, рингом в центре, кучей инвентаря: гири, маты, беговая дорожка. И он — Максим — в центре, бьёт по груше. Без рубашки, в шортах, потный, мышцы перекатываются под кожей. Зрелище... завораживающее.

Как в кино: каждый удар — точный, мощный, с таким звуком, будто груша вот-вот взорвётся. Он двигается грациозно — нога, кулак, поворот.

Я села на ступеньки, прижалась к стене и просто смотрела. Не могла отвести глаз. "Чёрт, он всё ещё в форме. А я думала, боссы только за столом мышцы качают, подписывая контракты".

Он заметил меня не сразу. Ударил ещё раз, развернулся — и замер. Смотрит. Я тоже. Тишина, только его дыхание — тяжёлое, ровное.

— Ты хоть её сварила? — спрашивает, кивая на сосиску в моей руке.

Я откусываю кусок — сырой, холодный, но вкусный. Знаю, что он это ненавидит.

— Знаешь же, что нет.

— Это ужасно, — говорит он, морщась, и хватает полотенце с вешалки. Вытирает пот с лица, шеи, подходит ближе. Медленно, как хищник.

— Я люблю их сырыми, — отвечаю, жуя.

— Знаю, — бормочет он и наклоняется ко мне. Близко. Слишком близко. Запах пота, одеколона, его кожи — ударяет в голову. Я поднимаю ногу, упираюсь ступнёй в его живот — твёрдый, как камень, — и запихиваю в рот остатки сосиски. Он жуёт, не сопротивляясь, но глаза темнеют.

— Всё ещё боксируешь?

— Только для поддержания формы, — отвечает он, проглатывая.

Я отталкиваю его аккуратно ногой — он не сопротивляется, но усмехается.

— А ринг зачем?

— Для развлечения. По боксируешь со мной?

— Я не умею.

— Да ладно, неужели забыла то, чему я тебя учил?

— Не забыла.

Он берёт перчатки с полки, бросает мне пару — лёгкие, красные.

— Пойдём, уверен, тебе очень хочется набить мне морду.

— Да, но знаю, что не получится, — отвечаю, но всё равно встаю, надеваю перчатки. Руки дрожат, но не от страха — от адреналина. Хорошо, что надела футболку и спортивные шорты, иначе бы на ринге в платье выглядела как идиотка.

— Как знать, может, я поддамся, — говорит он, надевая свои.

И мы выходим на ринг.

Я ступаю на мат — упругий, чуть пружинит. Он напротив, расслабленный, но в глазах — вызов.

***

Я стою на ринге, перчатки кажутся слишком большими для моих рук, но я сжимаю кулаки, чтобы не показать, как внутри всё трепещет. Максим напротив — расслабленный, как будто это для него не бой, а разминка перед сном. Его мышцы перекатываются под кожей, пот блестит на торсе, и я стараюсь не смотреть ниже пояса, потому что, чёрт, это отвлекает. "Соберись, Алина. Это не стриптиз, а бокс. Бей его, пока не размазала по мату все свои обиды".

— Давай, нападай первой, — говорит он, поднимая руки в защитную стойку. Глаза его искрятся — не злостью, а каким-то азартом, как будто он меня дразнит.

Я делаю шаг вперёд и бью правой — прямой удар в лицо, как он когда-то учил. Но он просто уворачивается, чуть отклоняясь в сторону, и мой кулак режет воздух. "Быстрее ветра, сукин сын", — ругаюсь про себя.

— Не торопись, — подсказывает он спокойно, не опуская рук. — Смотри на плечи, не на глаза. И переноси вес на переднюю ногу, иначе удар слабый.

Я злюсь, но слушаюсь. Снова замахиваюсь, на этот раз переношу вес, как он сказал. Бью — и он опять уворачивается, но на этот раз ближе, я чувствую, как перчатка скользит по воздуху у его щеки. "Почти!" У меня получается лучше, адреналин бьёт в виски.

— Хорошо, — хвалит он. — Теперь серию: левый джэб, правый кросс.

Я пробую, он прикрывается рукой, и мой кулак бьёт по его перчатке с глухим шлепком. Больно, но приятно — как будто я наконец достаю до него.

Он контратакует — не сильно, но ощутимо: лёгкий удар в плечо, от которого я ойкаю и отступаю. Боль вспыхивает, но не острая, скорее как толчок, чтобы раззадорить и получается. Потому что внизу живота тут же сладостно потянуло.

— Ой!

— Да ладно, — смеётся он, — я даже одного процента не вложил в удар. Давай дальше, не стой.

Мы кружим по рингу, и между ударами начинается разговор — как будто каждый хук или джэб подчёркивает слова. Я бью правой — он уворачивается.

— Что с долгом? — спрашиваю, задыхаясь. — Откуда пять лямов?

Удар — он блокирует, мой кулак скользит по его руке.

— Твой бывший набрал у неправильных людей, — отвечает он, контратакуя, — Не в банке, а у тех, кто проценты считает не по ставке ЦБ.

Я бью.

— Ты поможешь? — вырывается у меня с очередным хуком. Он уворачивается, но я задеваю его руку.

— Всё зависит от тебя, — говорит он, нанося лёгкий удар в бок — ощутимо, но без злости.

— И что мне делать? — бью правой, он блокирует.

Он останавливается на миг, опускает руки чуть ниже, глаза его темнеют.

— Быть моей.

Я не думаю, просто бью — прямой правый в лицо. Попадаю! Кулак врезывается в лицо. Кровь на губе выступает мгновенно.

Он отшатывается, вытирает кровь тыльной стороной перчатки. Смотрит на меня — не злится, а усмехается, как будто гордится.

— Никогда не опускай руки, — говорю я, повторяя его же слова из прошлого.

Он рванулся вперёд — не как человек, а как стихия, сметающая всё на своём пути. Ни замаха, ни предупреждения: только размытая тень и удар, от которого плечо взорвалось болью. Я вскинула руки — поздно. Кулак впечатался в дельтовидную мышцу с такой силой, что рука онемела. Тело повело вбок, и тут же его нога врезалась в подколенную впадину — не подсечка, а полноценный выверт.

Падение вышло не кинематографичным. Никакой плавной траектории: я просто рухнула спиной на мат, будто мешок с песком. Воздух вышибло так, что первые секунды я могла только хрипеть, хватая ртом пустоту. А он уже навис сверху — горячий, тяжёлый, пахнущий потом и адреналином.

Его колено вклинилось между моих ног, прижимая бёдра к мату. Руки сомкнулись на запястьях с железной хваткой — не вырваться. Я дёрнулась, пытаясь перевернуться, но он лишь сильнее вдавил меня в поверхность. От трения его разгорячённого тела о мою футболку по позвоночнику пробежала молния — не боль, а что‑то гораздо опаснее.

Он сдёрнул перчатки одним движением — сначала свои, потом мои. Ткань хрустнула, когда он отбросил их в сторону.

— Пусти, — выдохнула я, но голос прозвучал жалко, будто я сама не верила в эту просьбу.

Он наклонился так близко, что я почувствовала на губах солоноватый привкус его пота. На нижней губе — свежая царапина, из которой сочилась капля крови. Его улыбка была не насмешливой, а голодной.

— Думаешь, ты этого хочешь? — прошептал он, и его дыхание обожгло кожу, как раскалённый воздух.

Рука скользнула по моему боку — не нежно, а с властной уверенностью. Пальцы зацепили край футболки, потянули вверх, обнажая живот. Я вздрогнула, но не от страха — от предвкушения. Тело само выгнулось навстречу, будто пыталось сократить расстояние между нами.

Его ладонь опустилась ниже, нырнула под пояс шорт, затем под трусики. Когда он коснулся меня там — лёгким, почти издевательским движением, — внутри всё сжалось. Я была мокрой, и это осознание обожгло стыдом и возбуждением одновременно.

Он замер, изучая реакцию. Пальцы слегка углубились, исследуя, пробуя на ощупь. Я услышала его низкий стон.

— Чёрт, Алина… ты вся течёшь, — выдохнул он, и в его голосе не было насмешки — только восхищение.

Первый палец вошёл медленно, растягивая, заставляя меня задыхаться. Я выгнулась, не в силах сдержать стон. Второй палец присоединился, и теперь его движения стали ритмичными — то плавными, то резкими, будто он проверял, как далеко я готова зайти.

Я потеряла счёт времени. Тело горело, каждая клеточка кричала о разрядке. Когда он вдруг убрал пальцы, я всхлипнула от разочарования — это было почти больно.

— Не… — начала я, но он не дал договорить.

Его руки схватили мою футболку. Рванул вверх — ткань треснула по швам, обнажая грудь. Прохладный воздух подвала коснулся разгорячённой кожи, заставляя соски затвердеть. Я попыталась прикрыться, но он перехватил мои руки, прижав их над головой.

— Ты псих! — выкрикнула, но голос дрогнул, превращая обвинение в признание.

— Да, — ответил он, глядя прямо в глаза.

Поцелуй был не нежным — грубым, жадным. Его губы впились в мои, а язык проник внутрь, словно требуя подчинения. Вкус крови смешался с нашим дыханием, усиливая безумие. Я ответила — не уступая, кусая его губу в ответ, слизывая солёный привкус. Это было не любовью — дикой, первобытной связью, где не осталось места словам.

Он отстранился резко, рывком перевернул меня на живот. Не дав опомниться, схватил за волосы, приподнимая голову, заставляя встать на колени. Я упёрлась ладонями в мат, чувствуя, как пульсирует кровь в висках от этого нового положения, от ощущения его власти.

— Смотри вперёд, — его голос прозвучал низко, почти угрожающе.

Я подчинилась, глядя в пустоту, пока он медленно стягивал с меня шорты вместе с трусиками. Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, вызывая дрожь. Я попыталась свести ноги, но он резко развёл их коленом, фиксируя положение.

Его рука снова нашла меня — на этот раз без прелюдий. Пальцы вошли резко, без предупреждения, заставляя вскрикнуть. Движения были жёсткими, ритмичными, будто он наказывал меня за сопротивление, которого уже не было. Я выгнулась, подаваясь навстречу, теряя последние остатки самоконтроля.

— Нравится? — его шёпот обжёг ухо. — Признайся, что нравится.

Я не ответила — только застонала громче, чувствуя, как внутри нарастает тугой узел. Он усмехнулся, усиливая напор, добавляя третий палец, растягивая меня, доводя до грани.

Вдруг он вышел, оставив меня дрожащей, жаждущей продолжения. Я хотела обернуться, но он дёрнул за волосы, удерживая на месте.

— Не смей, — предупредил он.

Шуршание ткани.

Горячее, твёрдое прикосновение к моим бёдрам заставило меня вздрогнуть. Он вошёл резко, одним толчком, заполняя меня до предела. Я вскрикнула, впиваясь пальцами в мат, пытаясь удержаться на коленях.

Движения начались сразу — жёсткие, мощные, выбивающие воздух из лёгких. Он держал меня за волосы, оттягивая голову назад, заставляя выгибаться ещё сильнее. Каждый толчок отзывался эхом в теле, разжигая огонь, который уже невозможно было потушить.

— Громче, — приказал он. — Хочу слышать, как ты кричишь.

И я кричала — без стеснения, без оглядки. Звуки эхом разносились по подвалу, смешиваясь с его тяжёлым дыханием, со скрипом мата под нами. Его свободная рука сомкнулась на моей груди, сжала сосок, выкрутила его, посылая новую волну удовольствия.

— Ты будешь моей — прорычал он, ускоряя темп. — Хочешь этого или нет.

Оргазм накрыл внезапно — как электрический разряд. Тело содрогнулось, мышцы сжались вокруг него. Я кричала его имя, царапала мат, выгибалась, теряя контроль. Он не остановился — продолжал двигаться сквозь мои спазмы, продлевая экстаз, пока сам не замер, рыча, и не кончил внутрь.

Мы замерли — я на коленях, он позади, тяжело дыша. Его рука всё ещё сжимала мои волосы, но хватка ослабла. Я чувствовала, как он пульсирует внутри, как постепенно остывает его тело. Но внутри всё ещё горело — не огонь, а тлеющие угли, обещающие вспыхнуть снова.

Наконец он отпустил мои волосы, мягко толкнул вперёд. Я упала на мат, уткнувшись лицом в сгиб локтя, пытаясь восстановить дыхание, а он просто встал и... ушел.