Глава 47 Дмитрий

История с проклятым кроликом меня заедает до печёнок. Я обидел Варю так, что испугался: уйдёт. Каким-то чудом она не выдавила мне глаз перепачканной соусом ложкой, не двинула по яйцам. Я не заслужил её, но она остаётся со мной, и это какое-то, мать его, чудо. Потому что сам себя я не простил.

Я загружаюсь работой настолько, что к обеду дымятся уши. Даже не оставляю времени на поход в «Прагу», а вместо этого провожу совещание и всеми силами пытаюсь не излить гнев на ни в чём не повинных подчинённых. Скриплю зубами, хмурюсь, но в итоге могу собой гордиться – я никого не убил и не уволил. Победа!

Олег мечется между приёмной и моим кабинетом. Кладёт на стол бумаги, требующие срочной подписи, без конца вносит коррективы в график работы, докладывает о чужих косяках и удачах. Мельтешит, раздражая меня своей активностью. Я ворчу, но и Олега не трогаю – он не виноват, что я повёл себя накануне, как самый настоящий упырь, и обидел единственную женщину, которой нужен просто так. Сам по себе, а не потому, что обо мне пишут в журналах или на моём счету круглая сумма. Ей нужен Дима, а не Поклонский Дмитрий Николаевич.

– Может быть, заказать доставку в офис? Вы не обедали, – Олег не барышня, но даже он заметил, в каком дерьмовом состоянии нахожусь.

– Нет, – отрезаю, потому что чувство голода утонуло в припадке трудоголизма.

Работаю так, что все вокруг вздрагивают и молятся, с надеждой и страхом ожидая конца рабочего дня. Разрываются телефоны, накаляется атмосфера, и я плаваю в этом звездеце, как в самом тёплом море. До сорванных предохранителей пашу, мечтая поскорее оказаться рядом с Варей. Мечтаю о совместном вечере и возможности прижать её к себе, тёплую и ставшую родной, поднять на руки и отнести в кровать. Я бы смотрел на неё, спящую, пока бы сам не вырубился. Но до вечера ещё далеко.

– Дмитрий Николаевич, вас из Третьяковской клиники беспокоят. Вторая линия. Говорят, что срочно, – отчитывается Олег, а я даю себе несколько секунд, чтобы сообразить, зачем я им понадобился и почему не позвонили на мой личный.

Похлопав себя по карманам, хмурюсь. Где, чёрт возьми, телефон? Пока представитель клиники ждёт на второй линии, я выдвигаю ящик за ящиком, даже сейф открываю, но телефона нет. Да твою ж… мысленно крою проклятую жизнь матом и вспоминаю, что аппарат остался лежать на прикроватной тумбочке.

Я так спешил насладиться каждой минутой рядом с Варей, делом и телом доказывая, что она может мне верить, что в итоге забыл телефон в её квартире!

Стареешь, Дима. Однозначно от любви мозги поплыли.

Усмехаюсь этим мыслям, и если бы умел краснеть, непременно мои щёки превратились в маковые лепестки. Надо же… любовь. Но иначе как ею не могу объяснить то, что чувствую к Варе.

– Дмитрий Николаевич, – напоминает Олег, а я снимаю наконец трубку.

– Я слушаю.

В трубке странная пауза, но прежде чем она начала меня бесить, её прерывает деликатное покашливание.

– Дмитрий Николаевич, это Егор Витальевич Савинов, главный врач Третьяковской клиники.

Мы с ним знакомы, но он представляется вновь и это даёт время на размышления.

– Что-то с Юлей? – уточняю, потому что больше нет ни единой причины, зачем бы Савинов мне звонил.

– В некотором роде.

– Говорите толком! – рявкаю, сбитый с курса его аккуратными формулировками.

– Я думаю, вам стоит приехать к нам. Желательно как можно скорее. Допустим, через час я буду ждать вас.

Мне не нравится его тон и загадочность. Савинов продолжает:

– Я понимаю, у вас невероятно загруженный график, но такие вопросы по телефону не решаются.

И, чтобы подчеркнуть, что и он не лыком шит и не только у меня полно работы, Савинов скоро прощается и кладёт трубку.

После того как Юлю забрали в больницу, я к ней ни разу не ездил. Честное слово, не был уверен, что это необходимо – о ходе её лечения мне отчитывались, а вести душещипательные разговоры, разрывая наш брак по крупицам, не хотелось.

Но сейчас случилось что-то серьёзное, потому я прошу Олега распорядиться насчёт машины и мчу в клинику, отменив очередное совещание.

Савинова – невысокого коренастого мужчину в идеально-белом халате – я нахожу, только переступив порог клиники. Он явно ждёт меня, а завидев, нетерпеливо машет рукой, приглашая следовать за собой.

– Я пытался с вами связаться по тому номеру, который вы оставили, но безрезультатно. Пришлось звонить в вашу приёмную, – рассказывает по дороге, а я не могу не отметить, с каким достоинством он держится: прямая спина, лёгкий шаг и абсолютное спокойствие на выразительном лице.

Только в глазах… в них что-то странное светится. Беспокойство?

Савинов похож на человека, который знает ответ на любой вопрос и всегда уверен в правильности каждого своего действия. Посмотришь на такого и уже готов доверить ему свою жизнь, мечты и кошелёк, но если присмотреться внимательнее, можно заметить рвущиеся на волю эмоции.

Он только хочет казаться уверенным. Но казаться – не быть.

Неужели Юля успела довести и его? Я б не удивился.

– Пожалуйста, Дмитрий Николаевич, проходите.

Савинов распахивает дверь своего кабинета и жестом обводит просторное помещение. Ряды книжных полок, одинокий цветок на подоконнике, светло-голубые «голые» стены и широкий стол в центре. На нём ворох бумах, эппловский монитор и гора папок, которая опасно кренится и вот-вот завалится на пол.

Я прохожу к столу, первым усаживаюсь в мягкое кресло напротив, а Савинов занимает своё место. Сложив на относительно чистом участке стола руки, он пару секунд смотрит на меня изучающе, а после выверенным движением достаёт из стопки нужную папку. Вот это профессионализм.

Раскрывает папку, нервными длинными пальцами постукивает по пластиковому уголку, углубившись в изучение лежащих внутри документов. От глубоких раздумий морщины на высоком лбу становятся глубже, а нижняя губа странно подрагивает. Я же чувствую себя школьником, которого вызвали на ковёр к директору школы и в воспитательных целях мучают неизвестностью.

– Вы тянете время, – сообщаю, и Егор Витальевич, кивнув, переводит на меня взгляд.

– У нас в клинике произошло небольшое ЧП, – переходит к сути, и голос опасно трескается, вот-вот сорвётся на писк. – Только из-за большого уважения к вашей семье мы не вызвали полицию.

Егор Витальевич откашливается и, закрыв папку, складывает поверх неё руки.

– Вы один из наших главных спонсоров, потому я, скажем так, попрал правила и решил для начала переговорить с вами. Всё-таки случай нетипичный, мы с таким до этого не сталкивались.

– Егор Витальевич, я вас слишком уважаю для того, чтобы прямо здесь устроить некрасивый скандал. Или вы говорите чётко и ясно, или я за себя не ручаюсь.

– Да-да, – поспешно взмахивает руками и начинает сначала: – Юлия Евгеньевна пыталась проникнуть в мой кабинет и украсть вот это.

Он протягивает мне папку, а я пару мгновений ошалело смотрю на неё.

– Вернее, проникла. Просто украсть ничего не успела.

Смахивая на идиота, я таращусь на папку в его руке, а в голове гудит тревожная сирена.

– Это её история болезни, – поясняет, ожидая от меня какой-то реакции, но я, честное слово, вообще ничего не понимаю.

– А зачем ей это было нужно? – удивляюсь, окончательно превращаясь в идиота.

Савинов дёргает плечом, мол, понятия не имею. И продолжает, а папка немного дрожит в его руках:

– Естественно, у нас всё продублировано в электронном виде, технический прогресс как-никак. Возможно, если бы мой коллега вовремя не вошёл, она бы и до компьютера добралась, но нашли её здесь, – обводит рукой кабинет, – и в этот момент она пыталась уничтожить бумаги.

«Она»… Савинов намеренно не называет мою жену по имени, словно ему проще говорить о Юле, как о незнакомом человеке.

Савинов ещё что-то говорит, но я его не слышу. Вернее, слова улавливаю, но они пролетают мимо сознания. Сейчас в моей голове тысяча мыслей, и ни с одной не могу толком справиться.

Юля? Пробралась в кабинет и рвала в клочки историю болезни? Да ну, ересь какая-то. Бред! Но врач так смотрит на меня, и я по глазам его вижу: не врёт.

В моём положении и статусе есть один неоспоримый плюс: со мной давно уже никто не шутит. Розыгрыши, тупые приколы – всё это осталось в далёком прошлом. И у меня нет ни единого повода не верить в слова Савинова, и от этого особенно тошно.

Я откидываюсь на спинку кресла – весьма удобного кстати, – но из-за чудовищного напряжения сводит все мышцы. Пользуясь тем, что нас с Савиновым разделяет широкое деревянное полотно стола, я бью себя по бедру кулаком. Егор Витальевич не заметит, а мне станет проще.

– Вот, посмотрите, можно сразу на пятый лист, минуя прочие, – врывается в хаос моих мыслей голос Савинова. Егор Витальевич тычет в меня уголком синей папки, внимательно на меня глядя. – Мы провели внутреннее расследование, пока ожидали вашего приезда. Но так и не поняли, что так сильно встревожило Юлию Евгеньевну. Может быть, вам что-то странным покажется? Всё-таки вы её муж, больше нашего понимаете.

Надо посмотреть в историю болезни, напоминаю себе. Нужно понять, за каким чёртом Юля пошла на это. А потом, когда всё встанет на места и в голове хоть немного прояснится, пойти в палату к этой чёртовой дуре, окончательно слетевшей с катушек, и…

Что «и», Дима? Ударить её? Тряхнуть так, чтобы шейные позвонки разлетелись? Наорать, пугая случайных свидетелей? Опозорить её и себя ещё сильнее?

– Она чем-то серьёзно больна? – спрашиваю, в упор глядя на Савинова. Ловлю даже малейшие оттенки эмоций на его лице, но Егор Витальевич лишь качает головой.

– Ну… если вы имеете в виду онкологию или психические расстройства, что-то смертельно опасное, то нет, – он как-то неловко ёрзает в своём по истине роскошном кресле и отводит взгляд.

Всего на долю секунды, но мне хватает, чтобы выхватить наконец сраную папку и вгрызться всем своим сознанием в каждую написанную там букву.

– Вы же помните, её на скорой привезли…

– Да, я там тоже был.

Так, дата рождения, домашний адрес, прочее-прочее – пока ничего интересного.

– Юлия Евгеньевна была… не в самом лучшем состоянии. Помимо травмы…

– Да говорите прямо, бог с вами! Пьяной она в дым была, – отмахиваюсь свободной от папки рукой, а глаза судорожно бегают по строчкам.

– Несомненно, – чуть слышно вздыхает Савинов. – Мы рекомендовали Юлии Евгеньевне обратиться к узкому специалисту, но она находится в стадии жёсткого отрицания.

– Если вы думаете, что удивите меня сейчас, то нет. Я много лет пытаюсь побороть это отрицание, – криво усмехаюсь. – Ничего не помогает.

– Алкоголизм – тяжёлое заболевание, которое зачастую не поддаётся полному излечению. Тем более невозможным становится исцеление, когда пациент не желает принимать помощь.

Савинов ещё долго засыпал меня прописными истинами, которые у меня за годы жизни с алкоголиком навязли в зубах, но я взмахиваю рукой и переворачиваю листы, в поисках того самого, загадочного пятого.

– Ситуация нестандартная, повторяю… Но вы, как отец, должны понимать, что алкоголь пагубно влияет на плод, – произносит самые странные слова в моей жизни.

– Чей отец? – таращусь на врача, а он хлопает светлыми ресницами. Густо краснеет, как барышня. – Вы что несёте?

Я отбрасываю папку, она со свистом пролетает через весь кабинет. Рывком перемахиваю через стол, документы падают на пол, но у меня перед глазами чёрная пелена. Савинов ойкнуть не успевает, сгребаю в кулак белый халат, он трещит по швам, но меня накрыло такой яростью, что я не могу ничего с этим поделать.

– Я влил такие бабки в твою вшивую больничку, чтобы ты из меня идиота делал? Ты что устроил? Какой я млять отец?!

Встряхиваю ошалевшего от моего напора Савинова с такой силой, что его отбрасывает назад, он приземляется в кресло, громко крякнув, а у меня в руке остаётся кусок его халата. Воротник, кажется.

– Дмитрий Николаевич, держите себя в руках! – визг его режет по ушам.

Я смотрю на свой кулак, а белоснежная ткань превращается в красную тряпку для быка. Выбросить, избавиться! Но руку заклинило, а пальцы будто бы приросли к ладони.

– Держу, – я бы усмехнулся, но вместо лица у меня ледяная маска. Ни единым мускулом пошевелить не могу. Накатывает опасное спокойствие. Очень опасное, потому что в таком состоянии я способен совершать самые страшные глупости.

Юлиных обидчиков тогда, много лет назад, я убил именно в таком состоянии.

От кровопролития меня удерживает то, что Савинов – невиновный человек. Просто в эту минуту я способен на многое. И от этого страшно даже мне.

Каких мне трудов стоит успокоиться? Не знаю. Оперевшись кулаками на стол, я пытаюсь привести в порядок дыхание, но сердце стучит так громко, что больно рёбрам.

«Отец, вы отец». Что это такое? Что за шутки? Пятнадцать лет прошло с момента, когда я потерял своего сына. Пятнадцать, мать его! Все эти годы я нёс на себе груз вины, и Юля так часто повторяла, что из-за меня осталась пустым сосудом. Мёртвым изнутри, и во всём этом только моя вина.

А теперь я отец? Да ну на хрен! Это розыгрыш какой-то!

Я оглядываюсь, нахожу взглядом папку. Она валяется у дальней стены, а бумаги россыпью рядом. Тот самый пятый лист, словно издеваясь, лежит самым верхним, а на нём…

Теперь я уже понимаю, что имел в виду Савинов, когда просил его посмотреть. Именно его, словно в нём кроются ответы на все вопросы.

Я медленно на негнущихся ногах подхожу к нему и, опустившись на корточки, поднимаю с пола важный документ. Документ, способный меня убить. Я, как самый последний мазохист, вчитываюсь в ровные строчки, и каждая буква выворачивает меня наизнанку, причиняет физическую боль.

Шесть недель беременности.

Шесть, мать его, недель беременности у моей жены.

Жены, которая так много лет держала меня на крючке вины, заставляя расплачиваться и убивать себя день за днём. Сука…