Глава 12. Пятница, изменившийся воздух и то, чего не ждала

Пятница начинается с того, что я не могу сосредоточиться.

Это непривычно. Я умею сосредотачиваться — это один из немногих навыков, который у меня работает независимо от обстоятельств. Контрольная в девятом классе, когда за окном гроза. Годовой отчёт в день, когда Игорь сказал «нам нужно поговорить». Я умею закрывать внешнее и работать.

Сегодня не умею.

Сижу, смотрю в реестр, вижу цифры, и поверх цифр — переулок, фонарь, его рука у моего лица. Одним движением. Тихим.

Я закрываю глаза. Открываю. Смотрю в реестр.

Цифры. Просто цифры.

— Климова.

— Да?

— Вы сделали письмо в Берлин?

— Делаю.

Делаю. Сейчас сделаю. Вот прямо сейчас открою почту и сделаю.

Я открываю почту.

Смотрю на пустое поле письма.

Думаю о липах.

Это невыносимо.

Он тоже другой.

Я замечаю это к десяти утра. Он работает — это да, он всегда работает — но как-то иначе. Несколько раз поднимает взгляд от экрана. Один раз — смотрит в мою сторону, и я смотрю в свой экран с такой интенсивностью, что удивительно, как монитор не прожигается.

В одиннадцать делает кофе. Два.

Ставит мой рядом с клавиатурой, как в среду. Как будто это теперь так.

— Спасибо, — говорю я.

— Угу, — говорит он. И идёт к окну.

Мы пьём кофе. Молчим. За окном — пятничная Москва, чуть более расслабленная, чем в понедельник.

— Хорошо было вчера, — говорит он. В окно. Не ко мне — просто в пространство.

— Да, — говорю я. Тоже в свой экран.

Пауза.

— Художник спорный, — говорит он. — Но «чья-то жизнь» — это точно.

— Я думала об этом ночью, — говорю я, и только потом понимаю, что сказала «думала ночью».

Он поворачивается.

— Об инсталляции?

— В том числе, — говорю я совершенно нейтрально.

Он смотрит на меня секунду.

— В том числе, — повторяет он. Тоже нейтрально. Совершенно.

Мы оба смотрим в свои экраны.

Я пишу письмо в Берлин.

До обеда работаем в обычном ритме — или в том, что теперь является обычным, потому что обычный ритм последней недели уже другой, чем обычный ритм первой.

В час Тамара Игоревна приносит подписанный договор.

Заходит, кладёт папку, смотрит на меня. Потом — через стекло — на Северова в кабинете. Потом снова на меня. Всё это занимает три секунды.

— Что-то случилось? — говорит она.

— Нет. Почему вы так решили?

— Воздух другой, — говорит она просто.

— Воздух? Тамара Игоревна, — говорю я. — Вы работаете юристом или экстрасенсом?

— Шесть лет на этом этаже, — говорит она. — Разницы нет.

Уходит.

Я смотрю ей вслед.

Воздух другой.

Да. Другой. Это я и сама чувствую — с утра, с порога, с первой секунды как вошла. Что-то в пространстве двадцать второго сдвинулось — негромко, без объявлений, просто сдвинулось. Как мебель, которую переставили за ночь.

Я возвращаюсь к экрану.

В три часа Северов выходит из кабинета с пальто.

— Мне нужно к нотариусу. Час, максимум полтора. Если Архипов — скажите, перезвоню.

— Хорошо.

Он идёт к двери. Останавливается — уже у самого выхода.

— Вера.

— Да?

— Сегодня вечером вы свободны?

Я смотрю на него.

Пауза — моя. Небольшая, но настоящая.

— Да.

— Я знаю место, — говорит он. — Ресторан. Небольшой, тихий. Хорошая кухня. — Пауза. — Не как коллеги. Я понимаю, что это не коллеги.

Я сижу и смотрю на него.

Максим Северов стоит у двери в тёмном пальто и говорит «не как коллеги». Без подводки, без «возможно» и «если вы не против». Просто — не как коллеги. Обозначил. Уточнил. Сказал.

— Хорошо, — говорю я.

— В семь. Я пришлю адрес.

— Хорошо.

— Хорошо, — говорит он.

И уходит.

Я сижу.

Смотрю на закрытую дверь.

Потом смотрю в экран.

Потом снова на дверь.

Потом достаю телефон и пишу Кате: «Он пригласил меня в ресторан. Не как коллеги. Он сказал "не как коллеги". Вслух. Мне».

Катя отвечает через десять секунд. Одним словом — заглавными, без знаков препинания.

«ГОВОРИЛА»

Я убираю телефон.

Смотрю в реестр.

Думаю, что у меня есть четыре часа до семи и ничего подходящего из одежды, потому что всё тёмное и рабочее, а тёмно-синее платье с корпоратива висит дома, и это, пожалуй, единственный вариант, и хорошо, что я его забрала.

Потом думаю, что только что озаботилась платьем.

Потом думаю, что это нормально — озаботиться платьем, когда тебя приглашают в ресторан не как коллегу.

Потом думаю, что Катя говорила.

Открываю реестр.

Работаю.

Он возвращается в половине пятого — чуть позже, чем обещал, но в его «час максимум полтора» всегда есть запас.

Входит. Снимает пальто. Смотрит на меня — коротко, как проверка: здесь ли, в порядке ли.

— Архипов звонил?

— Нет.

— Хорошо. — Идёт к столу. — Реестр закончили?

— Финальная версия у вас на столе. Можете подписывать.

— Посмотрю.

Садится. Открывает папку. Читает — быстро, по-своему, скользя взглядом по строчкам. Листает.

— Хорошо, — говорит он наконец.

— Спасибо.

— Я подпишу и отправлю в архив. — Пауза. — Вы сегодня можете уйти раньше.

— Ещё есть письма.

— Письма подождут до понедельника.

Я смотрю на него.

— У меня ещё есть рабочее время, Максим.

— Я знаю, — говорит он. — Но вы пришли раньше всех и уходите позже всех всю неделю. Идите. Успейте домой.

Успейте домой.

Переодеться, имеет в виду. Не говорит — но имеет в виду.

Я закрываю ноутбук.

— Хорошо.

Встаю, беру пальто, сумку. Кладу ключ-карту на стол — потом думаю и убираю обратно в карман. Он смотрит на это молча.

— До вечера, — говорю я.

— До вечера.

Я иду к выходу. У двери — оборачиваюсь. Он уже смотрит в бумаги. Профиль. Чёткий. Спокойный.

— Максим.

— Да?

— Место хорошее — то, куда мы идём?

— Я там не бывал три года, — говорит он. — Но было хорошим.

— Почему три года?

Он поднимает взгляд. Смотрит на меня.

— Некоторые места лучше не одному, — говорит он. Теми же словами, что вчера вечером.

Я стою.

— Понятно, — говорю я тихо.

— Идите, Вера.

Я ухожу.

Дома я стою перед зеркалом в тёмно-синем платье и думаю о нём.

Не о платье. О нём.

О том, что он не ходил в это место три года — как не ходил на выставки, как перестал обедать в столовой. Что у него есть целый список мест, которые он закрыл — просто перестал туда ходить, потому что некоторые места требуют человека рядом, а человека не было.

Или был, но не тот.

Или был тот — давно — и потом не стало.

Я смотрю на своё отражение.

Думаю о Полине — о её «нет», усталом и честном. О том, что она отпустила. Что он, кажется, тоже.

Думаю о «не как коллеги».

Думаю о семи рабочих днях. Нет — о шести. Завтра суббота, не считается. С понедельника — шесть.

Шесть.

И «а потом что» — стоит рядом со мной у зеркала и ждёт.

Я расчёсываю волосы.

— Ладно, — говорю я своему отражению. — Ладно.

Отражение смотрит на меня с видом человека, который давно ждал этого «ладно».

Ресторан — маленький, в глубине двора на Патриарших.

Я нахожу его с первой попытки — навигатор сегодня милосерден. Деревянная вывеска, несколько ступеней вниз, тёплый свет за стеклом.

Северов уже там.

Сидит у окна — небольшой столик, свечи, меню раскрыто перед ним. Он смотрит не в меню — в окно, на двор, где что-то цветёт.

Потом видит меня.

Встаёт.

Это неожиданно — просто встаёт, когда я вхожу. Без слов. Просто.

— Привет, — говорю я.

— Привет, — говорит он.

Мы садимся.

Официант приносит меню. Мы смотрим — молча, каждый в своё. Это странно приятно — сидеть и молчать, и не заполнять, и знать, что не нужно.

— Вино? — говорит он.

— Немного.

Он выбирает — не спрашивая меня, но выбирает правильно — сухое, лёгкое, то, что я бы выбрала сама.

— Вы угадали, — говорю я.

— Я наблюдательный.

— Вы пугающе наблюдательный.

— Это профессиональное, — говорит он. — Я много лет учился читать людей по косвенным признакам.

— Зачем?

— Прямые признаки люди прячут, — говорит он. — Косвенные — реже.

Я смотрю на него.

— А я? Что вы читаете по косвенным?

Он смотрит на меня — спокойно, без спешки.

— Вы смелее, чем думаете, — говорит он. — И осторожнее, чем кажетесь.

— Это противоречие.

— Нет. Это одно и то же — в разное время.

Приносят вино. Мы берём бокалы. Не чокаемся — просто пьём, одновременно, глядя друг на друга.

— Максим, — говорю я.

— Да?

— Шесть дней.

— Знаю.

— Я хочу спросить про «а потом».

Он ставит бокал. Смотрит на меня.

— Спрашивайте.

— Что потом? Когда я вернусь в бухгалтерию к Пуговкину — что будет с этим?

Я не уточняю что такое «это». Он понимает.

Долгая пауза.

— Я думал об этом, — говорит он.

— И?

— И не хочу, чтобы это заканчивалось со сроком командировки.

— Но?

— Но я не умею делать это быстро, — говорит он. — Я умею медленно. И я не уверен, что это... — Он останавливается. Подбирает слово. — Достаточно.

Я смотрю на него.

Максим Северов сидит напротив меня за маленьким столиком на Патриарших и говорит что не умеет быстро. Что боится, что этого мало. Что не уверен. Человек, который всегда уверен, всегда знает, всегда — говорит «не уверен».

— Максим, — говорю я.

— Да?

— Я бухгалтер, — говорю я. — Я умею ждать годового отчёта. Я умею работать с неполными данными и уточнять по ходу. Я умею — медленно.

Он смотрит на меня.

— И вас не пугает — не знать заранее как получится?

— Пугает, — говорю я честно. — Но я реалист. Реалист идёт вперёд.

— Зонт в руке.

— На этот раз, — говорю я, — я оставила зонт дома.

Он смотрит на меня долго.

И улыбается — по-настоящему, открыто, без остановки — той улыбкой, которую я видела один раз на фотографии и один раз вчера вечером, мельком. Но сейчас она дольше. Сейчас она остаётся.

— Хорошо, — говорит он.

— Хорошо, — говорю я.

Мы берём меню.

Заказываем.

За окном — Патриаршие пруды, майский вечер, огни в воде.

И я думаю, что «не как коллеги» — это началось, и «медленно» — это не страшно, и шесть дней — это просто число в календаре, а не приговор.

Реалист идёт вперёд.

Иногда — без зонта.

Иногда — именно это и нужно.