Глава 14. Вторник, Катя и теория про закрытые столовые

Катя звонит во вторник утром — в восемь пятнадцать, когда я стою в метро и держусь за поручень.

— Ты в метро, — говорит она вместо приветствия.

— Откуда знаешь?

— По звуку. Как первый день внизу?

— Нормально.

— Вера.

— Что?

— Ты три секунды молчала перед «нормально». Это не нормально.

Я смотрю на поручень.

— Он пришёл в закрытую столовую, — говорю я.

Молчание.

— Повтори.

— Я выходила с работы в пять. Он шёл «в столовую». Столовая закрылась в пять. Он знал, что закрыта. Мы пошли в кафе через дорогу и ели борщ.

Долгое молчание.

— Вера, — говорит Катя.

— Да?

— Он пришёл в закрытую столовую.

— Да.

— Потому что ты там могла быть.

— Я уже уходила.

— Это не важно, — говорит Катя с интонацией человека, которому очень важно. — Важно что пришёл. Зная что закрыто. Этот человек, который никогда не делает лишних движений — пришёл в закрытое место потому что хотел тебя увидеть.

— Он сказал «восемнадцать этажей. Это много».

Тишина.

— Катя?

— Я умерла, — говорит Катя. — Меня больше нет. Хороните без меня.

— Катя…

— Вера, это же — он сказал это вслух. Этот человек-айсберг сказал вслух что ему много восемнадцать этажей расстояния. Ты понимаешь что это значит?

— Понимаю, — говорю я тихо.

— И что ты?

— Сказала, что в среду обеденный перерыв в час. Что тётя Люда ещё работает. Что борщ хороший.

Молчание.

— То есть ты пригласила его на обед, — говорит Катя медленно.

— Я просто сообщила информацию.

— Вера Климова.

— Что?

— Ты пригласила его на обед через борщ и тётю Люду.

— Это рабочая столовая в том же здании.

— Это свидание в рабочей столовой, — говорит Катя. — И это прекрасно. Это абсолютно вы двое.

Поезд тормозит. Моя станция.

— Мне выходить, — говорю я.

— Иди. Вера.

— Что?

— Я рада за тебя, — говорит Катя просто. Без иронии, без «говорила». Просто — рада. — Правда.

Я выхожу из поезда.

— Спасибо, — говорю я.

— Расскажешь про среду.?— Расскажу.

— И Вера…

— Что.

— Борщ — это гениально.

Она кладёт трубку.

Я стою на платформе и думаю, что Катя — лучший человек в моей жизни. Не считая мамы. И, возможно, тёти Люды.

Вторник на четвёртом этаже идёт ровно.

Я разбираю вторую половину накопившегося. Маринка пьёт кофе и рассказывает про свою кошку, которая освоила умывальник и теперь открывает кран по ночам. Пуговкин ходит с озабоченным видом — что-то с квартальным планом, он ещё не озвучил, но озвучит, я знаю этот вид.

Всё нормально. Всё привычно.

В одиннадцать я делаю кофе из капсульной машины — прогреваю заранее, жду, пока пройдёт первый цикл. Кофе получается терпимым. Не хорошим — терпимым.

Я сижу с ним и думаю, что терпимый кофе это мелочь. Это вообще не важно.

Просто когда привыкаешь к хорошему — замечаешь разницу.

Это ни о чём не говорит.

Сообщение приходит в два часа дня.

«Полина просила передать — она уезжает в Лондон. Насовсем. Говорит, давно собиралась».

Я сижу и смотрю на это.

Перечитываю.

«Полина просила передать» — значит, они говорили. «Насовсем» — значит, это решение, не командировка. «Давно собиралась» — значит, это не из-за него. Или не только.

Я думаю, что правильно ответить.

Пишу: «Понятно. Как вы?»

Пауза. Минуты четыре.

«Нормально».

Я смотрю на «нормально».

Это его «нормально» — то, которое означает что-то между «справляюсь» и «не хочу об этом». Я уже умею различать.

Пишу: «Хорошо».

Потом думаю и добавляю: «Если что — я здесь».

Три слова. Простые. Не лирика, не утешение — просто факт. Я здесь. Восемнадцать этажей вниз, но здесь.

Он отвечает через минуту.

«Знаю».

Одно слово. Но я слышу в нём то, что он не пишет.

Я убираю телефон и возвращаюсь к цифрам.

В четыре часа Пуговкин наконец озвучивает.

— Верочка, — говорит он, заходя с папкой. — У нас небольшая ситуация.

«Небольшая ситуация» у Пуговкина — это, как я уже знаю, всегда нормального размера ситуация.

— Что случилось?

— Проверка, — говорит он, садясь напротив. — Налоговая. На следующей неделе. Плановая, но — сама понимаешь.

— Понимаю.

— Нам надо подготовить документы. Много. Ты же понимаешь — я больше всего в этом на тебя рассчитываю.

— Сколько времени?

— Неделя. Может, чуть меньше.

Я смотрю на папку у него в руках.

— Хорошо. Давайте список.

Он кладёт папку на стол. Я открываю — список там длинный, на полторы страницы. Я читаю, оцениваю, прикидываю объём.

— Это реально, — говорю я. — Но я буду задерживаться.

— Я знаю. Оплатим, как обычно.

— Геннадий Аркадьевич.

— Что?

— Вы понимаете, что Маринка с ошибкой в квартальном — это прямо сейчас перед налоговой?

Он смотрит на меня с видом человека, который об этом думал, но надеялся что я не скажу.

— Думаешь, заметят?

— Зависит от инспектора.

— Может, не заметят?

— Может, — говорю я осторожно. — Но лучше подготовить объяснение. На всякий случай.

Пуговкин вздыхает с видом человека, которому жизнь подсовывает испытания.

— Хорошо. Займись.

Я беру папку.

Смотрю на список.

Думаю о том, что следующая неделя будет плотной. Что задержки — это значит поздно домой. Что среда с борщом — это, слава богу, завтра, потому что со среды следующей уже начнётся настоящий марафон.

Хорошо, что завтра среда.

Вечером я звоню маме.

— Верочка, — говорит она. — Как ты?

— Вернулась на своё место. Налоговая проверка на следующей неделе.

— Ох.

— Справлюсь.

— Ты всегда справляешься, — говорит мама. — Как твой... начальник?

Она делает паузу перед «начальник» — очень маленькую, почти незаметную. Мама умеет паузы.

— Он мне больше не начальник, — говорю я. — Месяц закончился.

— Понятно, — говорит мама. — И?

— Мы едим борщ завтра, — говорю я.

Пауза.

— Вдвоём?

— Да.

— В рабочей столовой?

— Да.

— Верочка, — говорит мама. — Это свидание.

— Это обед.

— Это свидание в рабочей столовой. Это мило.

— Мама.

— Что? Я просто говорю что это мило. Тётя Люда там готовит хорошо?

— Хорошо.

— Значит, всё правильно, — говорит мама. — Расскажешь потом?

— Расскажу.

Мы ещё немного говорим — про школу, про соседку Галину Петровну с котом, который теперь научился открывать холодильник. Потом прощаемся.

Я сижу на диване и думаю о том, что и Катя, и мама сказали «это свидание» — независимо друг от друга, в разное время, разными словами. И Катя сказала «это гениально», и мама сказала «это мило».

Может быть, они правы.

Может быть, это действительно свидание.

В рабочей столовой. С тётей Людой. С борщом.

Это — если честно — звучит лучше, чем любой ресторан на Патриарших.

Ну, почти.

Среда.

Я прихожу на работу и первые четыре часа работаю с такой интенсивностью, что Маринка смотрит на меня с уважением.

— Ты сегодня как машина, — говорит она.

— Проверка на следующей неделе, — говорю я.

— А, — говорит Маринка. — Понятно.

В час дня я встаю, беру сумку, говорю Пуговкину «обед» и иду к лифту.

В столовой — обычный обеденный поток. Очередь, подносы, запах борща — настоящего, не кафешного. Тётя Люда за стойкой, в своём обычном виде — строгая, внимательная, знающая всех.

Я встаю в очередь.

Смотрю на вход.

Северов входит в час ноль три.

Он в рабочем — без пальто, в тёмном пиджаке. Смотрит по сторонам, находит меня взглядом. Идёт.

— Привет, — говорю я.

— Привет.

Встаём рядом в очереди.

— Опоздал на три минуты, — говорю я.

— Звонок, — говорит он.

— Берлин?

— Архипов.

— Хуже…

Что-то в уголке рта — уже привычное, родное.

— Хуже, — соглашается он.

Мы двигаемся к стойке. Тётя Люда смотрит на нас — на меня, потом на него. Потом снова на него. Потом — широко, по-настоящему:

— Максим Андреевич! — говорит она. — Сколько лет!

— Здравствуйте, Людмила Ивановна, — говорит он. И в его голосе — что-то, чего я не слышала раньше. Что-то тёплое, без рабочей оболочки.

— Борщ, — говорит тётя Люда. — Сейчас налью. Похудел ты.

— Всё нормально.

— «Нормально», — передразнивает она беззлобно, накладывая. — Вот будешь приходить теперь чаще — будет лучше чем нормально.

Она ставит перед ним тарелку — явно полнее, чем обычная порция. Потом смотрит на меня.

— И тебе?

— Пожалуйста.

Мы берём подносы. Находим столик — тот же, у окна, где я всегда сижу.

Садимся.

Едим.

Это — странно уютно. Не ресторан, не галерея. Пластиковые подносы, пластиковые стулья, тётя Люда в отдалении, которая периодически смотрит в нашу сторону с видом человека, который доволен происходящим.

— Она вас помнит, — говорю я.

— Тётя Люда всех помнит.

— Говорит, вы похудели.

— Она это говорит всем.

— Говорит, надо приходить чаще.

— Говорит, — соглашается он.

— Придёте?

Он смотрит на меня.

— Зависит от расписания.

— От расписания, — повторяю я.

— И от компании.

Я смотрю в борщ.

Потом на него.

— Компания, — говорю я, — планирует бывать здесь в час. Ориентировочно.

— Ориентировочно, — говорит он.

— Приблизительно.

— Понятно.

— Это не точное расписание.

— Нет, — соглашается он. — Но достаточно точное.

Мы едим.

За окном — майская Москва. Тётя Люда гремит половником. Кто-то за соседним столом громко рассказывает про отпуск в Сочи.

Обычная рабочая столовая.

Обычный обед.

— Как Полина? — спрашиваю я.

— Собирает вещи. — Пауза. — Она права насчёт Лондона. Ей там лучше будет.

— Вы так думаете или она говорит?

— Оба, — говорит он. — Мы, в общем-то, давно всё знали. Просто не говорили вслух.

— Теперь сказали?

— Теперь сказали.

Он смотрит в тарелку.

— Это правильно, — говорит он тихо. — Называть вещи своими именами. Раньше. Не ждать пока само рассосётся.

Я смотрю на него.

— Это вы про Полину?

— Про Полину тоже.

«Тоже» — значит, не только. Я слышу «не только» так же отчётливо, как если бы он сказал вслух.

— Максим.

— Да?

— У меня проверка на следующей неделе. Налоговая. Я буду задерживаться, возможно, борщ по средам не получится.

— Понятно. — Пауза. — Нужна помощь?

Я смотрю на него.

— В смысле?

— С документами. Я видел как вы работаете. Если нужна дополнительная пара глаз — могу посмотреть.

Я сижу с этим предложением.

Максим Северов, совладелец компании, предлагает смотреть документы для налоговой проверки бухгалтерии четвёртого этажа.

— Максим. Это не ваш уровень задачи.

— Это не вопрос уровня.

— Тогда вопрос чего?

Он смотрит на меня.

— Восемнадцать этажей, — говорит он. — В обе стороны.

Я понимаю. Он может спускаться. Я могу подниматься. Расстояние одно и то же с обеих сторон.

— Спасибо, — говорю я. — Я справлюсь сама. Но — спасибо.

— Хорошо.

— Но если совсем завалит — скажу.

— Хорошо.

Мы доедаем.

Тётя Люда подходит убрать подносы. Смотрит на нас с тем же довольным видом.

— Компот будете?

— Нет, спасибо, — говорю я. — Но ему найлейте.

— Вера, — говорит Северов.

— Людмила Ивановна говорит, похудели, — говорю я невозмутимо. — Компот не повредит.

Тётя Люда уже несёт компот. Ставит перед Северовым с видом союзника.

— Умная девочка, — говорит она мне.

— Стараюсь, — говорю я.

Северов смотрит на компот. Потом на меня. Потом на тётю Люду, которая уже ушла.

— Вы только что организовали мне компот, — говорит он.

— Да.

— Против моей воли.

— У тёти Люды нет категории «против воли».

Он смотрит на компот.

Берёт стакан.

Пьёт.

— Хороший, — говорит он.

— Я знаю.

Что-то в уголке его рта.

Я смотрю на это что-то и думаю, что неплохо — иногда — знать человека достаточно хорошо, чтобы организовать ему компот.

И что восемнадцать этажей — это правда не так много.

Если хотеть.

После обеда мы идём к лифту вместе.

— Ты на четвёртый? — говорит он.

— Да.

Он нажимает четыре и двадцать два. Лифт едет вверх.

На четвёртом этаже двери открываются.

Я выхожу.

Оборачиваюсь — он стоит в лифте, смотрит на меня. Двери начинают закрываться.

— Максим.

— Да?

— В следующую среду — если проверка закончится — я приду в час.

Двери закрываются.

Но я успеваю увидеть — в последнюю секунду, пока ещё видно — как в уголке его рта происходит то самое.

Улыбка.

Настоящая.

Двери закрыты.

Я стою на четвёртом этаже и думаю, что борщ у тёти Люды действительно хороший.

И что свидание в рабочей столовой — это, пожалуй, лучшее свидание, которое у меня было.

Пока что.