Глава 14

— …Не думал, что ты её размотаешь на секс. Так что спор за тобой.

Эти слова донеслись до нее, едва она приблизилась к приоткрытой двери. Сначала до Карины даже не дошел весь смысл услышанного. Подумалось вдруг, что Влад спал ещё с кем-то, кроме нее. А потом стало так кристально, до тошноты ясно — да речь же о ней самой.

Спор… секс. Из горла вырвался какой-то придушенный звук. Захотелось истерически смеяться и плакать одновременно. Она-то воображала, что хотя бы привлекала Шаталова сама по себе, а выходит, что он с ней связался только из-за спора с этим мерзавцем Муринским… а впрочем, разве человек, участвующий в подобном, не является мерзавцем тоже?

Интересно, оговаривалось ли в пари, сколько раз Влад должен был ее трахнуть, чтобы выиграть? Видимо, да, и цифра, похоже, была велика, иначе для чего ему было бы продолжать этот фарс?

Она вдруг ощутила, что задыхается. Словно из лёгких выкачали разом весь кислород. Сделала рваный вдох, отчаянно хватая ртом воздух. И почему она все ещё стоит тут, не в силах отвести взгляда от Шаталова? Да потому что надеется, что он скажет, что все это неправда. Только вот беда — на его лице все было написано яснее ясного.

Когда он внезапно посмотрел на нее, она словно очнулась от оцепенения. Вздрогнув, опрометью кинулась прочь, почти не понимая, куда бежит. И только когда ветер ударил в лицо, пробирая до костей, поняла, что оказалась на улице. Обняв себя за плечи, прикрыла веки, ощущая боль в глазах от попытки удержать внезапно подступившие слёзы.

А ведь она всегда знала, что все это плохо закончится. Что для такого, как Шаталов — она всего лишь игрушка. Но думать об этом, в глубине души надеясь на лучшее и слышать из уст Муринского, которого ненавидела сейчас, как никогда, что она не просто временная любовница, а предмет спора — совершенно разные вещи. Сказанные вслух, эти слова били до одури больно. Они делали ее по-настоящему грязной. Оскверняли все, что было для нее дорого, что казалось чудесным и единственно настоящим.

— Карина…

Она обернулась на знакомый голос, который любила. Голос, от которого теперь ее передёргивало.

— Что тебе нужно? — спросила резко. — Не все ещё получил, не дотрахал до победного? Ну и сколько раз, интересно, ты должен был меня поиметь, чтобы выиграть этот ваш спор?

Она слышала себя словно со стороны. Срывающийся голос, ядовитый смех, слетающий с губ. Все какое-то чужое, постороннее. И боль эта, что дерет на части, как голодный зверь, тоже не ее. Потому что ее самой больше просто не было.

— Мне нужно немногое. Чтобы ты меня выслушала.

Он не подходил, стоял в паре метров от неё, засунув руки в карманы джинсов, будто Владу это помогало удержаться на расстоянии.

— Ты всё верно расслышала — мой приезд сюда начался со спора. И ты была частью этого пари тоже. Но сейчас всё иначе. Всё изменилось.

Шаталов замолчал, словно подбирал слова, но всё ещё не приближался к ней. Так и стоял на расстоянии, что сейчас казалось гораздо более огромным, чем эти несчастных два метра между ними.

— Всё изменилось, и я даже не понял, когда и как. Ты стала не объектом для… спора.

Влад поморщился, и по выражению его лица было видно, что именно он думает о произнесённых словах.

— Ты стала той, кто мне нужен. А это пари — в прошлом.

Он говорил, а она почти не понимала слов. До сознания долетали лишь обрывки фраз — бессмысленные, опоздавшие, напрасные. В голове билась только одна мысль: из всех мужчин на свете она умудрялась выбирать тех, кто играл с ней, использовал и отбрасывал.

Конечно, она знала, что Шаталов рядом лишь на время, она напоминала себе об этом неустанно, но чего не представляла в полной мере — так это того, что в конце будет настолько больно. Словно режут по живому. Словно ударили умышленно и расчётливо в самое уязвимое место. Она пережила многое, она считала, что многие эмоции в ней уже мертвы, но оказалось, что боль от предательства не измеряется количеством раз и не становится менее сильной от того, что когда-то уже проходила это. Теперь болело даже яростнее, горше, будто душу исполосовали, разодрали и оставили гнить.

Он говорил, а она просто пыталась дышать. Это казалось сейчас самым важным. Продолжать дышать…

Он говорил, что она нужна ему. Для чего? Для того, чтобы греть постель, пока не надоест? И если пари в прошлом, почему он раньше не признался ей во всем?

Она ему не верила. Не хотела верить. Просто не могла. Он лгал ей, и что бы ни говорил теперь — она никогда уже не сможет ему доверять. Потому что рисковать, поверив вновь, попросту не способна. На это совершенно не осталось сил. Как, впрочем, и желания.

Он говорил, а она отгораживалась от его слов, запираясь в собственной спасительной боли. Лишь бы не поддаться этому голосу и этому взгляду. Лишь бы не пойти на поводу у собственной слабости.

— Я не верю тебе, — сказала Карина механически, когда Влад замолчал. — Ты прав, пари в прошлом. И все, что с ним связано — тоже.

— Но мы не в прошлом. Пари — это ерунда. Я о нём и не помнил почти, пока Муринский не нарисовался в Заборье.

Влад поморщился и сделал то, что должен был сделать сразу — сократил расстояние, что разделяло их с Кариной, а после и вовсе стёр его, приблизившись к ней на расстояние вздоха. Он смотрел ей в глаза и желал только одного — увидеть, что всё случившееся в офисе пятью минутами раньше — неважно. Важно лишь то, что было между ними и у них. И ещё испытывал такой безумный страх, что готов был предпринять что угодно, лишь бы он исчез. Этот страх накатил удушливой волной, понудил сделать крохотный глоток кислорода — всё, на что у Влада хватило сил. Он цеплялся в воспоминаниях за те, показавшиеся сейчас вдруг слишком короткими, дни и ночи, которые они провели вместе с Кариной. Разве она не чувствовала, насколько была нужна ему? И насколько нужна сейчас. Нет, не могла не чувствовать, он в это верил.

— Не помнил потому, что оно давно стало неважным. Важна только ты. Я ехал сюда со своей целью, но если бы ты знала, насколько сейчас она самому мне кажется смехотворной. Потому что сейчас я умею ценить совсем другие вещи. Но главное даже не это. А то, что теперь я умею… любить.

Впервые он произносил это слово не потому, что его хотели услышать перед тем, как он отведёт в койку девицу, с которой знаком от силы пару дней. А потому что действительно испытывал любовь. Настоящую, всепоглощающую, от которой крышу сносило. Смешанная со страхом, она выбивала почву из-под ног, но Шаталов хотел, чтобы Карина поняла и почувствовала — таким искренним, как сейчас, он не был никогда и ни с кем.

Любить… самое важное слово кольнуло Карину прямо в сердце, но лишь на краткий миг. Возможно, скажи он все это раньше — она бы ему поверила. Но теперь, когда их дни и ночи, что представлялись ей волшебством, оказались замаранными этим пари, запачканными вмешательством Муринского в то, что она считала территорией лишь для двоих, у Карины не было сил ни слушать Влада, ни видеть его. Она хотела просто, чтобы все это поскорее закончилось. Чтобы он не смотрел на нее ищущим взглядом, от которого ее ломало изнутри, чтобы не говорил того, что она жаждала слышать, но… прежде. Теперь же просто не могла и не желала пускать Шаталова в душу. Там уже достаточно натоптали. Хватит.

— Если ты говоришь правду, то мне жаль, — передернула Карина плечами, желая сбросить с себя тяжесть, что давила к земле. Возможно, она совершала ошибку, но играть с судьбой в русскую рулетку смертельно устала. — Потому что я не уверена, что способна чувствовать что-то, кроме боли. Во всяком случае, сейчас.

Она прошла мимо Шаталова, но, сделав пару шагов, остановилась и оглянулась. (3303c)

— Знаешь ли ты, как трудно верить людям, когда тебя предают? Когда подло бьют в спину те, от кого и не думал защищаться? И как тяжело после этого встать с колен? Я — знаю. И это, наверное, не твоя вина, но такова жизнь — чем больше бьют, тем тяжелее снова подставить спину. Так вот, я просто не могу больше подставляться. У меня нет на это сил, у меня ничего больше нет… — На последних словах голос ее сорвался, перейдя в рыдание. Но показывать слез этому человеку она не хотела. Сорвавшись с места, Карина побежала. Подальше от офиса, подальше от Шаталова и от всего, на чем лежал его отпечаток. И от себя. От своей изуродованной, изломанной сущности.

Ей нужно побыть одной. Вырыдать, выкричать, выстонать все, что скопилось внутри. Выплеснуть наружу, после чего, быть может, она наконец сумеет понять, что имеет в сухом остатке. Сейчас же боль затапливала разум, тянула на дно и не давала ни единого шанса мыслить трезво.

Потом. Она подумает обо всем потом.