16

Почти шесть лет назад

— Так откуда у тебя всё-таки этот шрам? — Герман ласково проводит кончиками пальцев по моему затылку и шее, скользит вдоль позвоночника, будто рисует морозный узор. По крайней мере, от его прикосновений по телу пробегают приятные мурашки.

После того утра в Рио он больше меня о шраме не спрашивал. Видимо, ждал, что я сама начну разговор. Только я его всё не начинала.

Может, пора уже ухнуть окончательно в омут с головой, да и рассказать ему всё. Дело даже не в том, что моё прошлое выставляет меня в таком слабом и неприглядном свете. Скорее мне неприятно об этом вспоминать. Хотя наша история с Русланом — не одномоментный роман, а отношения длиной почти в четыре года.

— Боюсь, ответ тебе не понравится, — бормочу я, — да и мне мало приятного об этом рассказывать.

Мы лежим на кровати в моей квартире на Шпалерной. Сейчас раннее утро, и так лень выбираться из вороха одеял, чтобы просто дойти до кухни и нажать на кнопку кофеварки. Конец июня совсем не жаркий. Вчера на целые сутки зарядил дождь, а утро, как оно и бывает в Питере в такие дни, солнечное и свежее. Знаю, что уже к полудню небо снова затянет, и дождь вернётся с новыми силами в город. Жаль, что часто мощи солнца на восходе не хватает, чтобы разогнать эти дурацкие тучи к чертям до самого позднего вечера. Надо бы вытянуть Германа на прогулку, пока снаружи так хорошо.

По улице с громким визгом шин проносится машина. Рамы в квартире старые, ещё деревянные и совсем не глушат шумы. Герман хмыкает, побуждая меня хоть как-то ответить на вопрос. А я так тяжко вздыхаю, будто чувствую, что утро уже безнадёжно испорчено.

— А мне совсем не нравится, что ты избегаешь этой темы, словно в ней скрыто что-то страшное, — Герман аккуратно переворачивает меня на спину и внимательно смотрит в лицо. Знал бы он, что с какой-то стороны мне действительно страшно вспоминать. — Варь, что с тобой случилось?

Сжимаю губы, делаю очередной глубокий вдох, отчасти недовольный, потому что путей к отступлению нет, и чуть ли не выплёвываю.

— Случилось, что кое-кто дёрнул слишком сильно за цепочку.

— Кое-кто? — взгляд Германа твердеет.

— Не надо так на меня смотреть, — тут же комментирую я, — а то испугаюсь и убегу.

Поднимаю голову и коротко целую в сжатые губы. Они тут же становятся мягкими и нежными и ловят мои в ответном поцелуе, который слегка затягивается.

— Ты чего такой недовольный? — спрашиваю, когда отстраняюсь.

— Варя, даже не пытайся уйти от ответа.

— Чёрт, — я закатываю глаза, упираюсь ладонями в матрас и сажусь на кровати. Тщательно взбиваю подушки в изголовье и устраиваюсь на них. — Ну ладно, — сложив руки на груди, смотрю на Германа.

Его отросшая чёлка лезет в глаза, а волосы на затылке кудрявятся. Буйные, как и он сам. В хорошем смысле буйные. Иногда мне кажется, что рядом с Германом мне всё нипочём. Ни прошлое, ни будущее, ни дурные страхи, иногда заползающие в душу. Мои первые нетоксичные отношения. Даже не верится, что парни могут быть такими идеальными. Сначала мне казалось — притворяется. Но вот ведь уже почти месяц, как мы вернулись, а Герман ни капли не изменился. Рамок не ставит, ничего не требует и не утверждает, что его жизнь и всякие там грёбанные приоритеты важнее моей.

Вот и сейчас он садится напротив, берёт за руку, руша мою оборонительную позу и тихо говорит.

— Это ж с какой силой надо дёрнуть, чтобы шрам остался?

— Вопрос, так понимаю, риторический?

— Нет. Вполне конкретный.

— Да с нормальной силой, — отвожу взгляд и добавляю: — дёрнуть и протащить по полу несколько метров, как упирающуюся собачку на поводке, — последние слова вырываются против воли: со злостью, агрессией, неприятием.

Вот так, а ведь думала, что уже пережила.

Даже смотреть на Германа не хочу, но всё-таки вскидываю взгляд. Осторожно так. Готовая держать оборону, если потребуется.

— Варя, ты сейчас говоришь какие-то страшные вещи.

— Мне тоже было страшно, когда вроде как родной человек превращается в чудовище.

Герман всё-таки садится рядом и пристраивает меня к себе на колени. Я сначала сопротивляюсь, потому что не уверена, что в его объятьях смогу рассказывать о своём прошлом, только все попытки выпутаться пресечены. Он прижимает меня к себе так крепко и так сильно, что я замираю. Цепляюсь за его плечи и прячу лицо в изгибе его шеи, вдыхая такой уже родной запах.

Спокойно, дыши, не злись.

Но как не злиться, если он хочет заставить меня вспоминать?

На мне тонкая ночная сорочка, и я почему-то начинаю дрожать. Тогда Герман укрывает меня одеялом, словно коконом. Мне становится совсем тепло и безопасно.

— Знаешь, почему родители отправили меня в Рио?

— Ты не говорила.

Киваю коротко.

— Вернее, я сама туда хотела, но поездка как-то внезапно организовалась. Папа решил меня спонсировать. Я ведь только на второй курс должна была перейти. Договорилась о досрочной сдаче сессии, кое-кому ещё должна в универе, потом с этим разберусь… Но в итоге — уехала.

Теперь кивает Герман. Я отстраняюсь и смотрю в его лицо, выражение которого совсем не вяжется с тоном голоса. Тянусь и провожу кончиками пальцев по тёмным, сведённым вместе бровям. Рано он хмурится, ох рано.

Откашливаюсь и начинаю нехотя.

— Когда мне было шестнадцать, я начала встречаться с одним парнем. Он был на четыре года меня старше, весь такой из себя популярный, и мне безумно льстило его внимание. Ну, как встречаться. Всё было невинно, чинно и благородно, если можно так выразиться, — быстро поясняю я, чтобы отсечь ряд вопросов. — Я была такая вся девочка-девочка, в школе отличница, и мало думала о романтических отношениях. Хотя, кому я вру, — приподнимаю плечи и опускаю их с разочарованным стоном, — думала, конечно. Ох, этот юношеский романтизм, ха-ха-ха, — смеюсь совсем невесело. — Понимаешь?

— Наверно, — коротко бросает Герман, уже, вероятно, чувствуя, что рассказ простым не будет.

— Пока мне не исполнилось восемнадцать, мы с Русланом только за ручку гуляли, а потом я переехала к нему. Вот такая я дурочка была. Хотела побыстрее стать взрослой. Свалить из семейного гнезда и… выпорхнуть в самостоятельную жизнь. Понимаешь?

— Наверно.

Выражение лица у Германа сосредоточенное, а ещё ему, кажется, не нравится тон моего голоса. Я как бы сейчас вкладываю массу иронии в рассказ, хотя, конечно, ничего смешного в нём нет.

— Руслан оказался… как два разных человека. С друзьями и моими родителями он был крайне дружелюбен и общителен, уверен в себе и своём обаянии. О, да, оно у него точно было безграничным. Папа с мамой его обожали, доверяли ему всецело, позволяли мне ездить к нему в гости, отпускали под честное слово практически куда угодно. Он стал для них сыном, которого у них никогда не было, но которого они бы хотели. Знаешь, есть такая порода людей — свои. Вот и Руслан практически в любой компании и в любой ситуации становился своим.

На несколько секунд замолкаю, мыслями укатываясь назад по времени. Удивляюсь, какой наивной дурочкой я была, и тут же делюсь этими соображениями с Германом.

— А когда мы оставались вдвоём, всё менялось. Я ведь его любила. Обожала безмерно. Такой крутой взрослый парень решил со мной встречаться. Да, чёрт возьми, у меня голова кружилась от восторга. Потом в мозгах у меня был какой-то собственный образ идеальной пары, и я вела себя так, как от нас ожидали наши друзья и родные. И только наедине мы становились самими собой. И настоящий Руслан… был не так уж идеален, как все считали.

Я ведь всего лишь вспоминаю о том, что прошло. Знаю, что мне больше не грозит встретиться с Русланом. Знаю, что он не осмелится ко мне подойти, а сама я встречи искать не буду. Его аккаунт в соцсетях я больше не проверяю по дурацкой привычке. Почему же мне так холодно, что я начинаю дрожать? Даже в объятьях Германа. Даже закутанная в одеяло.

Опускаю взгляд и теряюсь в воспоминаниях. Они мелькают, как кадры на белом полотне простыни.

— Его ревность мне сначала казалась даже милой какой-то, — сбивчиво продолжаю. — Ну, словно доказательство, что я не безразлична ему. Что он заботиться, да? Когда мы были в компании и другие парни со мной заговаривали, Руслан тут же подходил, обнимал меня, заявляя свои права. Отпугивал их взглядом. Мне даже льстило это, — я морщусь от собственной наивности. — Глупо сейчас звучит, я знаю.

Интересно, это нормально, что каждый раз, когда я оглядываюсь назад, даже с шагом в полгода, кажусь себе наивной дурочкой? Бросаю быстрый взгляд на Германа, но он молчит и по его лицу ничего не прочитать. Вероятно, я сейчас предстаю перед ним совсем наивной и глупой.

— Знаешь, время шло, а становилось всё хуже и хуже. Сначала мне не позволялось разговаривать с парнями без его присутствия, потом все мои друзья мужского пола оказались под запретом. Я должна была проводить с ним каждую свободную минуту, отлучиться по личным делам, чтобы встретиться с подружкой — нет, это воспрещалось. Он упрекал тем, что мои друзья мне дороже его, и я чувствовала себя виноватой. Как будто это на самом деле было так. Он говорил, если б я действительно его любила, не стала бы шататься по гостям и кафе. В конце концов, круг моего общения начал уменьшаться. Ну, а кому понравится, что мы договариваемся о встрече, а я потом срываюсь и лечу успокаивать Руслана? Подружки пытались со мной поговорить, объяснить, как всё выглядит со стороны. Ненормально, конечно. Они-то уже поняли, кто такой Руслан и чего он стоит, а я по-прежнему была слепа, — делаю тяжёлый вздох, потом другой и завершаю мысль. — В конце концов, я оборвала все связи. А он радовался, потому что достиг своей цели.

Герман слушает молча, никак не перебивает, видимо, ждёт, когда я доберусь до сути. А я застываю, потому что до неё не так уж долго осталось.

— И вот прошлым летом я осознала, что у меня почти никого не осталось, кроме него. Себя же Руслан ни в чём не ограничивал. Зависал с друзьями, когда хотел, выпивал. Ему было позволено, а мне нет. К концу лета он убедил меня переехать к себе. Меня как раз зачислили на первый курс, и родители подарили эту квартиру. Я сюда не стала въезжать, осталась у Руслана. В его захламлённой студии в Мурино. И внушила себе, что я счастлива.

Герман слегка сжимает объятья, то ли рефлекторно, то ли даёт понять, что слышит и понимает. А у меня лишь холодный озноб вьётся по позвоночнику и давно подавленные эмоции бомбардируют душу.

— Учёба меня очень увлекла. Группа подобралась хорошая, да и студенческая жизнь отличается от школьной, ты же это и сам понимаешь. Так что я училась, а Руслан так и зависал с друзьями в барах. В курсе же, что в Питере они на каждом углу. Барная, блин, столица нашей Родины, — я набираю побольше воздуха в лёгкие, чтобы продолжать рассказ. — Руслана выперли с последнего курса, даже деньги папочки не помогли. Так что я постоянно видела его пьяным. Утром, когда собиралась в Универ, он только возвращался навеселе. Вечером, когда приходила после занятий, он сидел и надирался у компа или телека. Всякая нежность между нами исчезла, а я быстро превратилась в причину всех его бед и неудач.

— Почему ты не ушла сразу? — Герман впервые прерывает молчание, и я вздрагиваю, так как совсем не ожидаю вопроса.

Я словно бы ушла в себя, погрузилась в собственное порушенное «я», где до сих пор пыталась оправдаться за малодушие и нерешительность.

— Думала… люблю его. Думала, он любит меня, — пожимаю плечами. — Думала, он изменится. Думала, что никто меня больше не полюбит, так как он. Он же часто говорил, что я ничего не стою, что я обычная, что я должна быть благодарна, что он со мной.

— Варя… — руки Германа вокруг меня снова слегка сжимаются.

Может, он сдерживается? Наверное, ему хочется встряхнуть меня как следует. Сама сейчас осознаю, как нелепо звучат эти годами внушаемые мне слова.

— Прости, я знаю, что это совсем неприятно, слушать истории о бывших, — чуть заикаюсь я.

— Не в этом дело, — отмахивает он. — Ты потрясающая. И не должна в этом сомневаться.

— Я знаю, — коротко киваю, — сейчас знаю. Тогда не знала. Вернее, знала, конечно, но если родной человек убеждает тебя в обратном, то невольно начинаешь сомневаться.

Я подвисаю на время и, видимо, пауза затягивается, потому что Герману приходится подтолкнуть меня продолжить:

— И что же случилось потом?

Я сглатываю горечь во рту, меня начинает подташнивать, когда я подхожу в своём рассказе к тому самому вечеру. Я, конечно, никогда ангелом не была, но то, что позволил себе Руслан, выходило за допустимые рамки.

— Мы последнее время часто ругались с ним. И когда мы ссорились, искры летали всегда. Слова на грани оскорблений, действия, чуть ли не доходящие до жестокости. Вот в тот вечер… мы до неё и дошли.

Я морщусь, потому что шрам на шее, будто начинает пульсировать. Хочется протянуть руку и потрогать его. Еле сдерживаюсь.

— Сначала он старался быть осторожным, схватил меня, встряхнул, старался не бить по лицу, но в меня будто бес вселился. Я выкрикивала очень гадкие слова. Все обиды, которые носила слишком долго в себе. Все мысли, которые день за днём гнала п-прочь.

Запинаюсь, потому что не в силах продолжать.

Я не могу, просто не могу рассказать Герману, что было между мной и Русланом в ту ночь. Никаких подробностей. Мозг их просто стёр. Осталась лишь лёгкая дымка. Обида, боль и подавленная злость.

— Не знаю, сколько длился его приступ агрессии. Я даже не отбивалась, потому что было б только хуже. А потом решила, что с меня хватит. Даже вещи не собрала. Дождалась, когда он уснёт и ушла. Поехала к подруге, потому что… не могла к родителям. Просто не могла тогда домой ехать… И одна быть тоже не могла. — Мне надо ещё кое-что сказать, чтобы он понял. — Мне было стыдно… я выглядела беспомощной и бесполезной, именно такой, как обо мне говорил Руслан. Наутро он протрезвел, звонил, умолял вернуться, плакал, говорил, что я нужна ему.

— А ты? — голос у Германа хриплый и даже какой-то чужой.

— А я уже вернулась из травмы, где всё зафиксировали и… меня подлатали.

В ту ночь боль в груди была такая жуткая, я думала, Руслан сломал мне рёбра, но обошлось. Кости оказались целы, а на теле лишь множественные ушибы и синяки. И этот шрам на шее. От цепочки, за которую он мне схватил. Хорошо, что звенья не выдержали и она порвалась.

— Ты его видела после этого? — вопрос Германа возвращает меня в настоящее.

— Да… один раз. Пришёл, чтобы поинтересоваться, как я себя чувствую, попытался уговорить вернуться, но я не слушала. В конце концов, моя подруга заставила меня позвонить родителям, и те вмешались. На случай, если я передумаю.

— Но ты не передумала?

— Даже никогда не хотела передумывать, — заверяю я. — Во мне что-то переключилось. И зависимость эта пропала. А чтобы я не забывала, как опасно позволять парню контролировать твою жизнь, у меня на память есть этот шрам, — всё-таки тянусь и трогаю собственную шею, под подушечками пальцев выпуклый бугорок, мне уже не больно. Физически не больно.

— Нельзя так говорить.

Жму плечами и решаю, что настала пора выбираться из уютного кокона. Рассказ окончен. И не уверена, что хочу ещё обсуждать эту тему.

— Ну, что? Рад, что добился своего? Услышал мою грустную историю? Только давай без осуждений, ладно?

— Не уверен, что рад, но… спасибо, что поделилась.

— Как будто у меня был вариант «не делиться»?

Герман глубоко вздыхает: не знаю, чего он ожидал от меня услышать, когда спрашивал. Возможно, совсем другую историю. Вышло, как вышло. А у меня будто камень с души упал. Рассказ не был исповедью, но почему-то стало легче.

— Мне очень жаль, что в твоей жизни был этот подонок.

— Мне тоже жаль, но… случилось так, как случилось.

— Если увидишь, что он где-то околачивается рядом, только…

— Нет, — я качаю головой. — Этого точно не будет. Там всё.

Знаю, что отец позаботился об этом. И Руслан в курсе, если приблизится ко мне — сядет. Глубоко и надолго. Моя семья подключит все имеющие связи, а военное прошлое отца и его брата и хорошие знакомства в верхах, перекроют даже власть денег семьи Руслана. У моего бывшего теперь новая жертва. Или не жертва. Для кого-то это стиль жизни. И он вполне себе нормален. А, может, у него в новых отношениях всё иначе? Так даже лучше. Я не из тех, кто будет желать счастья бывшим. Да и после такого его не желают. Но пусть к нему придёт спокойствие, пока он не покалечил кого-то или того хуже.

— Эй, — Герман хватает меня за руку, когда я всё-таки поднимаюсь с кровати. — Ты куда?

— На кухню. Кажется, пора завтракать.

— Надеюсь, ты больше не сомневаешься, что ты потрясающая?

Он целует мою раскрытую ладонь горячими губами, и по ледяной коже пробегают лучики тепла.

— Я? Сомневаюсь? Да ни капли?