37

В офис я приезжаю практически раньше всех. Я не специально, просто дома не сиделось. Утром собралась со скоростью света, даже не позавтракала, просто вылетела на уже оживлённые улицы города. Привычная суета охватывает меня, но даже она не убирает лёгкое приятное возбуждение от скорой встречи с Германом.

В приёмной пока ещё нет Скорой. Надо же, а я всех обогнала. Бросаю вещи в кабинете, смотрю на свою кофе машину, а потом решаю выскочить на улицу до ближайшей кофейни. Хочется чего-нибудь необычного, как моё настроение. Оно такое приподнятое, будто сегодня праздник, а не обычный будний день.

На углу перехватываю капучино с кедровыми орешками, прошу добавить туда сироп с новым для меня вкусом. Почему бы и не подсластить этот понедельник?

Глюкоза растекается по венам. В ещё более приподнятом настроении перехожу улицу, но буквально в трёх шагах от входа меня тормозит, ну, кто бы вы думали, Возов! Суёт мне какую-то папку, которую я на автомате принимаю. Так и стою — с кофе в одной руке и с папкой в другой. И возмущённо взираю на бывшего директора.

— Всё-таки преследуешь?

— Нет, — улыбается Сергей широкой деланной улыбочкой. — Решил применить последний аргумент.

Прихожу в себя и пытаюсь всучить ему папку обратно.

— Представь, мне даже неинтересно.

— Да, загляни-загляни, — усмехается он, подталкивая папку ко мне.

Скептически смотрю на него, однако приоткрываю края молочного цвета папки. Там какой-то контракт.

— И что это? И почему должно быть мне интересно? — кислым тоном уточняю я, потом вздрагиваю и прихожу в себя окончательно. — Хотя нет, не говори. Мне в действительности всё равно.

— Это трудовой договор на твою новую прекрасную должность, — будто не слыша меня, настойчиво внушает мне Возов. — Посмотри четвёртый параграф, может быть цифры оклада и премиальных тебя впечатлят.

— Нет, не впечатлят, — отрезаю я и чуть ли не швыряю папкой в Возова. — Сергей, ты становишься назойливым. И, кстати, я всё рассказала Герману.

Сергей качает головой, жмёт плечами и с какой-то гадкой усмешкой шепчет:

— Се ля ви, но попробовать стоило.

Отворачиваюсь первой и иду в здание, но Сергей снова окликает меня.

— Я бы такие надежды на Островского не возлагал.

И что он собственно имеет в виду? Вот гад! Испортил такое чудесное утро.

Пока я ходила за кофе на работе появилась «Ларисаванна». Сидит за своим столом, уже что-то набирает на компьютере одной рукой, второй — накрыла стопку скопившейся корреспонденции.

— Доброе утро, — сегодня я с ней сама вежливость. Она сдержанно здоровается в ответ.

Злость куда-то пропала. Наверное, потому что нет надобности воспринимать её, как заслон или преграду на пути к Герману. Даже коротко улыбаюсь ей, но ответной улыбки не получаю. Ну и чёрт с тобой. Ледышка.

Работа совсем не лезет в голову. Может, когда увижу Германа, меня слегка отпустит. Пока же сёрфю в интернете, выискивая фото с мероприятия, где мы были. А вот и они. Куда же без светской хроники. Плюс по почте всем участникам традиционно рассылают ссылку, где можно скачать фото архивом, но я письмо пока не получила.

Активно щёлкаю мышкой, посмеиваясь над кадрами вымученного тим-билдинга под дождём. Даже себя нахожу на воротах. Такое ощущение, что я прохлаждаюсь. Стою, плечом прислонившись к стойке и скучаю, пока мужчины и кучка женщин ведут борьбу за мяч на другом конце поля.

— Что за веселье? — мои думы прерывает вопрос Германа.

Он собственной персоной стоит на моём пороге. Такой красивый, а ещё выспавшийся, отдохнувший. Словом, посвежевший. На голове, правда, бардак. Волосы слегка отрасли и аккуратная причёска, которую положено носить генеральному директору, представляет собой растрёпанные вихры, подзавитые привычной ноябрьской моросью.

Островский заходит в кабинет и тихонько прикрывает за собой дверь. Не могу и слова вымолвить, лишь моргаю и смотрю, как он идёт ко мне, чтобы наклониться и поцеловать.

Вот чего мне не хватало!

Надо было всё-таки ехать к нему вчера, тогда утренний поцелуй настиг бы меня на пару часов раньше обычного.

По коже будто разносится приятная щекотка, мои губы сами по себе приоткрываются, позволяя Герману несколько углубить контакт.

Когда он отстраняется, моё дыхание кажется мне тяжёлым и чересчур громким.

— Можно посмотреть? — Он аккуратно разворачивает монитор к себе. — Да ты мотай.

Прочищаю горло и щёлкаю мышкой, зачем-то поясняя очевидное.

— Фото с выходных.

— Ты тут мило вышла, — указывает он на снимок, где я, высунув язык, прищуриваюсь, чтобы метнуть дротик. — Такое лицо сосредоточенное.

— Ужас, надо попросить их удалить этот кадр, — теперь я кликаю мышкой в два раза быстрее, чтобы мы ещё на что-нибудь не наткнулись.

И я натыкаюсь: на Германа под ручку с «Настей». Они остановились попозировать для снимка перед входом в зал.

— Можешь дальше, кхм… пролистывать, — замечает Герман, но я подзависла.

— Знаешь, — с нажимом начинаю я, — не ожидала, что ты с ней спустишься на гала-ужин, когда всего час назад предлагал зайти за мной.

— Но ты же мне отказала, — усмехается Герман, и я вскидываю взгляд, чтобы посмотреть на ехидное выражение его лица.

— Какой вы ветреный, Герман Маркович, просто… — ищу правильное слово, — питерский… нет, европейский ловелас.

— Ловелас, — повторяет он следом, будто пробуя слово на вкус. — А мне даже нравится.

Мне даже хочется стукнуть его прямо сейчас, но я лишь откидываюсь в кресле, складываю руки на груди и возмущённо смотрю на него.

— А мне не нравится.

— Варь, — уже другим тоном тянет он, — да я никуда её не приглашал. Мы встретились в коридоре по пути в зал. Она просто взяла меня под руку.

— Руки твои отныне заняты, — уточняю я, наигранно сводя брови на переносице.

— Да заняты-заняты, — Герман снова наклоняется, чтобы поцеловать меня и успокоить.

Надо сказать, мне действительно становится спокойнее. А уж когда мы в обед спускаемся на первый этаж бизнес-центра в кафе и Герман берёт меня за руку, крепко переплетая мои пальцы со своими, на лице моём написана полнейшая невозмутимость.

Особенно, когда я ловлю удивлённые взгляды некоторых коллег, устремлённые в наши стороны.

Хорошо, что в питерском офисе я так хорошо всех не знаю, как в московском. Но разве убережёт это от сплетен?

В среду мы ужинаем у Лидии Васильевны, как и предлагал Герман. Мне всё ещё неудобно перед ней, и я даже не понимаю, пройдёт ли это чувство когда-нибудь. Очень надеюсь, что пройдёт. Иногда больнее не из-за вины перед человеком, а из-за вины перед его близкими. Особенно родителями. Которые страдают вдвойне из-за неприятностей, сыплющихся на головы их детей.

В районе десяти мы выходим на Петроградскую сторону и идём в сторону площади.

— Давай в метро спустимся? — со смешком предлагает Герман.

Он сегодня без машины, и пару бокалов вина за столом его слегка расслабили.

— В метро? — озадачено переспрашиваю я. — Ну, давай, только зачем?

Мы могли бы вызвать такси или прогуляться до Петропавловки, а там нырнуть в маршрутку до дома.

— Может, у меня ностальгия по студенческим временам, и я хочу урвать пару поцелуев на эскалаторе? — на его щеке расцветает моя любимая ямочка.

— Грандиозные у вас планы, Герман Маркович.

Мне действительно смешно и немного волнительно. Потому что даже простая мысль о поцелуях с Германом меня будоражит.

Мы, не сговариваясь, едем к нему на Таврическую. Знаю, что сегодня он меня домой не отпустит, да и я сама не рвусь. Пока поднимаемся в квартиру, сотовый Германа оживает.

— Работа, — тянет он с недовольством. — Хотел бы я позволить себе не брать трубку. Но, к сожалению, если ты владелец фирмы, эта практика не работает, — усмехается он и, зайдя в квартиру, скрывается в кабинете.

Я лишь провожаю его удивлённым взглядом, вот уж не ожидала услышать от Островского подобные комментарии.

Мне ничего не остаётся, как заглянуть в ванную, потом стянуть плед с дивана и выйти на просторную террасу. Это просто сказка — терраса выложена резной плиткой, и я могу представить, как тут хорошо летом, когда кроны деревьев в парке шелестят листвой.

Через минут десять или чуть больше ко мне присоединяется Герман.

— Слава Богу, короткий звонок. Завтра с утра пораньше совещание с отделом координации, будем двигать тендер, партнёры решили проводить его закрытым. А это, чтоб его, как кот в мешке!

— Тендер? А по какой фирме?

— По «Масуме».

— Ого, — мне становится смешно, приходится прикусить язык, чтобы унять хихиканье.

Герман вопросительно смотрит на меня, а потом берёт за руку и утягивает на плетёную уличную мебель, чтобы закутать в плед и устроить у себя на коленях.

— С чего вдруг веселье?

— Да Ритка до сих пор с Такаши на связи. Кажется, уже гоняла к нему в Москву и снова собирается на выходных. Допереводилась, шалопайка, — меня потряхивает от смеха, и Герман улыбается в ответ.

То ли ситуация его забавляет, то ли моя реакция.

Но мысли его всё ещё заняты работой. Островский вздыхает и преувеличенно сетует:

— Вот так окучиваешь несколько контрактов, вроде уже и условия понятны, а потом, раз, и ситуация меняется. Теперь мне даже наши шансы не ясны. Самое ужасное, всё надо срочно. Так что придётся встать в районе шести и поработать из дома. Чёрт… закрытый… это, значит, полностью менять все условия на ещё более невыгодные.

— Так всё серьёзно? Я, если честно, далека от отдела продаж.

— Есть свои нюансы, — кривит рот Герман, — ладно, что мы всё о работе? Забудь о ней.

— Ага, забудешь тут.

— До утра?

— До утра, — соглашаюсь и звучно целую Островского в щёку.

Мы ещё какое-то время сидим, обнявшись, потом Герман возвращается в квартиру, чтобы заварить нам чай. Я плетусь следом за ним, подхожу прямо к холодильнику, где на дверце до сих пор висит наше фото.

Беру снимок и разглядываю его, хотя и помню в деталях.

— Специально его тут оставил, признавайся?

Я провожу кончиком пальца по нашим фигурам на фото, думаю, что взглядом, которым Герман смотрел на меня в Рио, он меня одаривает и по сей день.

И по сей день от этого взгляда у меня подгибаются колени.

— Конечно, специально, — он приобнимает меня за талию и ласково целует в шею.

Боже, я плавлюсь. Какой чай? Я как мартовская кошка, готова утянуть его в спальню, позабыв про всё на свете.

Но мы возвращаемся на терассу.

— Не вечер, а мечта, — подмигиваю я, грея руки о чашку. — Ещё и в середине недели.

Мне хочется сказать больше — мечта это засыпать и просыпаться рядом с Германом, и чувствовать, как всё налаживается. До сих пор хочется себя ущипнуть — вдруг очнусь.

Мы так и сидим, обнявшись. Мой взгляд приковывает бледный диск луны на затянутом туманной дымкой небе. Не вечер, а мистика, волшебство.

Ещё больше ощущение усиливается, когда Герман начинает целовать меня за ухом, попутно разматывая плед, и, прижавшись губами, тихо шепчет: — Любимая.

Это в конец меня обезоруживает. Я замираю, и слова застревают в горле.

Скажи. Скажи. Скажи, — стучит в моей голове.

Я так долго ждала, так сильно хотела услышать хоть какое-то производное от слова «любовь», что, даже услышав, думаю, мне показалось.

Эта немота, напавшая на меня, какая-то странная, а ещё нерешительность. Обычно я более импульсивна. Когда Герман уводит меня в спальню, понимаю, что импульсивность никуда не пропала. Она в ласках, в движениях, во взаимных объятьях, но лишь мне одной сложно озвучить чувство, которое так давно живёт в моём сердце.

На грани сна меня снова настигает шёпот Германа.

— Я люблю тебя.

Так просто. И так естественно соскальзывает с его губ.

И я тебя… и я тебя люблю… — думаю я, а потом и говорю с задержкой в несколько минут.

Мне кажется, Герман уже спит, но то, как крепче сжимается кольцо его рук, сообщает мне об обратном.