Глава 26. Весь мир до основанья мы разрушим

– Настенька, ты как всегда рисуешь круче всех, ск… Не отвлекайся, я со стороны продолжу восхищаться, ск…

– Стас, держи себя в руках.

На следующий день я шипела на него, чтобы он не шипел на Настю, раз уж мы дружно решили пока не раскрывать карты. Но к нашей парочке подковыляла Веста и моим же тоном предложила:

– А давайте ей подкинем что-нибудь такое для слива, чтобы подставить перед ее Жильцовым?

– Я думал об этом, – ответил Стас. – Но она сливает далеко не все.

– И я думала об этом, – вздохнула я. – Кстати, Веста, отойди, ты не в нашей команде. Мы все придумали и провернули, не примазывайся к чужой славе.

– Иск отозвать уже нельзя, но саму претензию юристы переформулируют, – раздалось шипение с другой стороны. – Попробуем выкрутиться малой кровью, ребят, но пока точно невыгодно выдавать себя.

Я повернулась к мужчине:

– Евгений Михайлович, вы тоже не в нашей команде. Мы все придумали и провернули!

– Еще слово, Полина, и в нашей команде не будет тебя. Я постоянно мечусь между желаниями тебя уволить и повысить. Как видишь, ты до сих пор не повышена. И да, расходитесь работать, только Стас не выглядит подозрительно, когда ничего не делает.

В обеденный перерыв я снова перехватила Стаса, но уже видела спешащую ему наперерез Весту.

– Стас, пообедаем вдвоем? – успела заявить я первой.

– Зачем же вдвоем, когда можно втроем? – Веста затормозила рядом. – Я как раз в ближайший час совершенно свободна!

Я сузила глаза, хотя очень надеялась, что взгляд мой все же не так полыхает ненавистью, как когда обращен на Настю.

– Веста, а теперь-то ты с какой целью рядом крутишься? Неужели ты нашего Стаса считаешь до такой степени буратинкой, что он даже после недавних откровений захочет рассматривать твою персону в романтическом ключе?

– Да при чем тут романтика? – она отреагировала без напряжения. – Просто не хочу остаться в стороне, когда вы новую диверсию запланируете. Очень за фирму нашу переживаю!

– Баллы ты в глазах начальства зарабатываешь, – вздохнула я. Как же она раздражает этой своей решительностью – такая вырвет должность зубами и когтями, если кто-то осмелится ее не заметить. С такими нельзя быть мягкотелыми тютельками, с такими можно общаться только их же оружием. Я повернулась снова к Стасу и угрожающе произнесла: – Выбирай – или я, или мы обе!

Он застыл, сглотнул, затем вкрадчиво проговорил:

– Полина, никогда – слышишь меня? – никогда не задавай вопрос мужчине именно в такой формулировке. Запиши в список советов.

– Вот, кстати, о твоих бесценных советах я и хотела поговорить. – Ухватила его за руку. – Сам понимаешь, личное в присутствии посторонних не обсудишь.

Стас кивнул и шутовски склонил голову перед Вестой:

– У нас там личный Денис. Клянусь последним буклетом, что мы не будем планировать очередную диверсию.

Вообще-то, я как раз и собиралась продумать следующий шаг, просто хотела скинуть карьеристский балласт. Но когда мы пришли в кафе недалеко от офисного здания, я решила не менять тему, а развить ее – и внимательно посмотреть на его реакцию:

– Поблагодарить тебя хотела за помощь. С Денисом все сработало!

– Так быстро? – Стас даже о сэндвиче забыл.

– Ты как будто удивлен. Поздравляю, твой тренинг эффективен. Я так ловко переключила разговор, что сама не заметила, как он уже меня на свидание зовет.

Я пыталась уловить в его глазах досаду, ведь она обязана была промелькнуть хоть на секунду. Но Стас опустил взгляд и вновь принялся за еду. Мне реакции не хватило, потому я продолжила:

– Он, оказывается, умеет говорить не только о спорте – кто бы мог подумать? Интересный и разносторонний человек! Но мне теперь дальнейшие ходы знать надо. Во что мне нарядиться – свободный джинсовый расслабон или стильное кокетство с короткой юбкой?

– Да хоть в тулупе иди, мне-то какая разница?

Сделала вид, что не замечаю его отстраннености:

– Понятно, спасибо! А как ты думаешь, любовный гуру, целоваться на первом свидании – нормально или признак легкомысленности?

– Признак, конечно, неужели и этого не знаешь? Если девушка целуется с парнем в первые двенадцать свиданий, то он ее всерьез воспринимать не будет.

– Шутишь? А я вот, наоборот, считаю, что не мешает показать ему и свои чувства…

– Плакат напиши: «Денис Дзюдоистович, я ваша навеки». И чувства покажешь, и целоваться с кем попало не придется.

– Ты как-то нервно ответил, – протянула я. – Тебе не нравятся мои успехи?

Стас тряхнул головой, но через секунду посмотрел на меня решительно, без грамма ожидаемой нервозности.

– Нет, я просто о суде думаю. Как жаль, что мы стратегию Жильцова так поздно раскусили. Теперь отец может выбирать лишь между степенями вляпанности в конфликт… Ну неужели нельзя просто отозвать иск? Отделались бы наименьшими потерями.

Я вздохнула, мгновенно переключаясь:

– Или этим открыли бы, что разгадали план. Может, Борис Игнатьевич хочет пока это как-нибудь использовать? Ему Жильцова на чем-то подловить теперь нужно, как тот нас подловил, иначе мы в любом случае останемся в проигрыше. Я полночи не спала, все придумывала, как Настю подставить – ну нельзя же позволить ей легко уйти. Теперь я с тобой согласна, что увольнения как-то слишком мало. Она ведь своих предала – людей, которые ей доверяли и ее ценили. И за что? За какую-то краткосрочную прибыль? Что-то же в человеке должно быть выше денежного профита, что-то же должно быть важнее! И пусть ей повышение не светило – мне оно теперь тоже не светит, как и многим другим отличным специалистам. Но это ведь не повод хватать ножи и втыкать их в спины друзей!

Стас ответил легко, будто сам моего негодования не разделял:

– Я нить потерял, ты сейчас про Настю или про свою мать?

Уел. Продолжать в этом направлении расхотелось. Пришлось молча есть. Весь коллектив фирмы ждал предстоящего суда как полного торжества наших интересов, но мы, посвященные, хотели бы оттянуть этот момент – ведь с него настоящие проблемы и начнутся. В конце ужина я все-таки выдала свои тревоги:

– Самое сложное – не знать, что делать.

– Нет, Полин. Самое сложное – знать, что ничего не надо делать. И как-нибудь с этим смириться.

Показалось, что он говорит вовсе не о проблемах фирмы, потому я уточнила еле слышно:

– Ты смирился?

– Вряд ли. Надо терпеть, пока хватает сил.

– А потом что?

– Крушить. Крушишь и снова терпишь, пока хватает сил.

Душа привычно сжалась, но оттуда, изнутри жалобно просила еще ответов.

– Что крушить, Стас?

Он изменил выражение лица, натянуто рассмеялся и изобразил расслабленность.

– Вчера Олег разбил японский сервиз. Он только в офисе само хладнокровие, а дома иногда срывается. Ему сейчас не легче, чем отцу, – он болеет семейным делом, он много учился для того, чтобы когда-то возглавить компанию, и Жильцов даже его доконал. Вот так и настроился: в офисе изображает незыблемость, не допускает признаков паники, а дома иногда молотит посуду.

– Так давай бить посуду! – неожиданно для самой себя предложила я. – Давай! Если необходимое бездействие можно пережить за счет пары старых тарелок, то и черт с ними!

– Ну… японский сервиз был скорее не старым, а старинным, – заметил Стас.

Но мне уже было понятно, что надо прибегать к экстренным мерам – если уж непроницаемый Олег срывается, то Стасу давно пора. Сорваться контролируемо, выпустить эту ярость, превратить свое смирение в оглушающий грохот, разрушить хоть что-нибудь и прекратить разрушать себя. Мне подобное тоже было отчасти нужно, но не так сильно, как ему. И я загоралась с каждым произносимым словом:

– У меня найдется пара тарелок китайского производства, совсем даже не старинных. Но этого мало. Сегодня после работы едем на городскую свалку. У тебя есть бита, Стас? Так обзаведись битой – давно пора. Будем колотить старые кинескопы, гнуть ржавые чайники и разносить все, что бьется. А что горит – сожжем к едрене фене. Хотя зачем ждать вечера? Ты у нас начальственный сынок – так позвони Евгению Михайловичу, скажи, что мы, избалованные мажоры, сейчас изволим крушить, а работу закончим вечером!

От пламенной тирады Стас немного ошалел:

– Что-то ты совсем разошлась…

– Едем, едем, Стас! Твой брат, как всегда, остается гением.

На свалке воняло, но это только добавляло атмосферы. Нужна истерика, срыв границ, чтобы внутри никакого негатива не осталось. Мы разносили палками все, что подворачивалось под руку, а потом и вовсе расчистили себе кружок, тащили туда старые телевизоры и разбивали их. И расходились, распоясывались не сразу, а какими-то рывками энергии к горлу.

– Бесит Жильцов! – орала я. – Гнида решил, что может подмять под себя наш рынок, но он обломается!

– Мы этой твари еще устроим! – Стас невольно заражался и подхватывал ту же громкость. – Всем тварям устроим!

– И пусть начальницей становится Веста, хлебать ее через ногу! Веста хотя бы предана нашему общему делу! Среди всех крыс я предпочту свою крысу!

– В задницу Весту, в задницу Жильцова, в задницу Настю! – у Стаса уже почти голос срывался, и это звучало хорошо – искренне, открыто, как никогда я от него не слышала. – В задницу все Швейцарии! В задницу медклиники, которые не выдают дипломы! В задницу всех знакомых, которые спрашивают про дипломы! В задницу секции дзюдо! В задницу Дениса!

– В задницу Дениса! – поддержала я. – Если он так тебе не нравится, то в задницу его! Потому что мы – команда!

– Да нравится он мне, падла спортивная! Нравится, вежливый сукин сын! Пусть идет на свидание! Я ему потом еще и машину подарю – пусть подавится, пусть все забирает, негодяй ответственный!

Я осела на землю и больше не перебивала. Стасу надо это все прокричать, потому что спокойно проговорить подобное он не умеет. И он кричал, переходя то на одно, то на другое, но почти не упоминал меня саму – на мне стоял какой-то стопор, через который его психика не перескакивала даже в таком состоянии. И я не нашла ничего лучше, кроме как подсказать, хотя и намного тише, чем орал он:

– В задницу мою непроходимую тупость. В задницу трусость. Смелой я бываю только в работе, а больше ни в чем.

Стас наконец-то заметил мое присутствие и тоже осел на почти разбитый кинескоп. Уставился в землю или на свои руки, все еще сжимающие палку.

– Далеко не всегда трусость означает именно трусость, Полин. Иногда это просто желание отделаться наименьшими потерями.

– И тогда ты начинаешь только терять. Разве не так, Стас?

– Или я просто дорос до мысли, что даже избалованные папенькины сыночки всего на свете получить не могут. Ты вроде бы от меня этого и требовала.

– Стас…

– Заканчивай эту психотерапию, Полин. Она могла сработать только в том случае, если бы у меня были какие-то проблемы. Сердце и то швейцарцы подлатали, совсем никаких изъянов во мне не оставили. Мне теперь как-то даже неудобно быть самым идеальным в мире.

Все, момент упущен, он снова захлопнулся. Теперь любое продолжение – и он замкнется окончательно, что потом неделями заново ковырять до сути. Стас откинул палку и демонстративно потянулся.

– Ладно, поехали. Опять в отделе до ночи сидеть, чтобы Михалыч завтра не возмущался. Оно того стоило?

Он бездумно протянул мне руку, чтобы помочь встать, но опомнился и засунул ее в карман.

– Ты мне руку хотел подать? – Я не стала делать вид, что не заметила.

– Еще чего. Нашла тоже джентльмена. Поехали?

Кивнула и, поднимаясь, все же высказалась – пусть это останется здесь, на помойке, а Стас заберет с собой, если ему нужно:

– Я кое-что добавлю – от лица Полины Луговой трехлетней давности, которая тебе нравилась. Вот она передает, что ненавидеть тебя намного проще, чем любить. Ты создаешь такие условия, что проще. Знаешь об этом?

– Знаю. Тогда и ты ей передай, что у нее была жуткая прическа, она была похожа на ботаничку. Сейчас намного лучше, хотя ботаничкой она быть не перестала.

Я прикусила язык – хорошо понимала, что вот прямо сейчас ему надо дать свободу снова отступить и спрятаться в своей безопасной иронии.