Глава 29. Время изменить имя врага

Стас был у меня уже через сорок минут, и этого времени ему хватило, чтобы успокоиться и собраться. Или не хватило, если он не заметил, что вещи я не особенно рьяно собирала.

– Полина, ты уверена? – спросил снова.

– А в чем проблема? – я сделала вид, что не понимаю. – Я нравилась тебе три года назад, но меня это не смущает, ты же видишь.

– Теперь меня это смущает! – Он рухнул в кресло. – Квартиру снимать незачем, отец так обрадовался, что обещал купить в самые короткие сроки. А Олег всучил ключи от своей – и почти пинком отправил меня сюда. Они опять все неверно поняли…

Я с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Похоже, я последняя, кто узнал о чувствах Стаса ко мне.

– Ну тогда собираемся и переезжаем? – спросила я. – Никак не пойму твоей заторможенности. Разве мы в последнее время не нашли общий язык? Или ты боишься, что такая соседка будет мешать тебе в личной жизни? Так я не буду – обещаю! Борису Игнатьевичу только сообщи, что я в курсе твоей болезни, – пусть он будет спокоен, я за тобой присмотрю!

– Так ты присматривать за мной решила? – Он резко поднялся на ноги.

– Нет. – Я не оборачивалась, скидывая в пакет книги. – Я решила свои проблемы за твой счет. Можно? Если тут и присутствует жалость, то лишь к собственному кошельку. Так не хочется снимать халупу на окраине после таких хором!

– Хором? – он отозвался эхом, но развивать скепсис не стал. – Полина, подожди… Да остановись ты на минуту!

Я делала вид, что не обращаю внимания, перейдя на упаковывание футболок. Пусть говорит, я ведь не глухая. И ему придется – так или иначе. Или уже сегодняшним вечером его ждет такая пижамка, что дар речи пропадет.

– Полина, – он заговорил спокойнее. – Почему ты хочешь жить со мной?

– Я уже объяснила, – парировала без напряжения. – Сделала ставку на нашу дружбу.

– Разве это дружба?

– Да плевать, называй как хочешь. Но мы научились разговаривать – научимся и остальному.

Снова долгая пауза. Я готова была дать ему и часы на дозревание, но он справился быстрее:

– Полин, а если – ты только мысль такую допусти – если, предположим, мы не сможем быть просто соседями?

– Разъедемся! Придумал тоже сложность.

– Я не то имел в виду, – он сделал шаг ко мне и замер. – Представь гипотетическую ситуацию. Если вдруг парень и девушка круглосуточно находятся вместе, но один из них определенно хочет не только находиться вместе… а – как бы абстрактнее выразиться? – иногда ему кажется, что он вполне мог бы находиться с ней вот прямо так близко… что частично в ней.

Мне стоило больших усилий, чтобы не остановиться и продолжать сборы. Кажется, уже хозяйкины вазочки перекочевали в коробку – ничего, потом разберусь.

– Это ты так признался, что хочешь меня? – прозвучало почти без эмоций.

– Нет, конечно.

– Любишь? – я будто просто продолжала перечислять.

– Нет, конечно! Ты вообще не знаешь значения слова «гипотетически»? А ты ни в чем не хотела бы признаться, пока мы гипотетически не съехались в одну квартиру? Потому что я сейчас мало что понимаю, кроме того, что разъезжаться мы уже не станем – или убьем друг друга, или… – он нервно сглотнул, – не убьем.

Я резко развернулась и даже вскинула бровь. Потом убегу в ванную и там все это волнение в ладони проору, а пока нельзя:

– Представь гипотетическую ситуацию, Стас. Есть девочка, у которой был враг. Он перестал быть врагом, но почему-то так и не сделался другом. И они продолжают мучить друг друга, не в силах определиться, в какую сторону дружить. Но девочка была умная и жестокая – она поняла, что нужна экстраординарная ситуация, после которой мальчик или окончательно сдастся, или перестанет изображать из себя калеку. Глупому мальчику невдомек, что зря он такую грозную девочку бережет от возможной боли. Будет ли еще – боль эта – но уже сейчас он делает больно им обоим. И что он свое сердце убережет только в том случае, если перепоручит его той, кому оно нужно.

Стас круто повернулся от меня. Вероятно, не хотел, чтобы я увидела выражение лица. Это был тот самый разговор, после которого не получится делать вид, что все по-прежнему. Он признался – призналась и я, хотя и прозвучало в непривычных формулировках. И, если честно, я думала, что нам стоило закончить поцелуем, а не спрятанным взглядом. Может, это и есть ответ?

Но через несколько минут он шагнул в сторону и начал сворачивать плед, отправил в мешок для постельного белья. А в раздавшемся голосе я с облегчением расслышала улыбку:

– Правильно ли я понимаю, что гипотетическую девочку никто из квартиры не выгонял?

Я хмыкнула:

– Та девочка – образец ответственности! Хозяйка еще будет рыдать, когда узнает о ее переезде.

– Тогда зачем мы собираемся к гипотетическому Олегу? Я вполне способен уместиться и здесь, пока гипотетический папа не оформит квартиру.

– Папа оформит? А как же показать свою независимость и умение жить самостоятельно? – не поняла я.

Стас протяжно вздохнул, продолжая стоять спиной ко мне и жамкать следующее одеяло.

– Гипотетической девочке придется смириться с одной вещью: тот мальчик – избалованный, всеми обожаемый младший ребенок, которого семья едва не потеряла. Хочешь не хочешь, но папа такого мальчика очень расстроится, если сын вдруг начнет артачиться ради какой-то независимости. Мальчик обречен оставаться в шелках и парче, здесь ничего не поделаешь. Если невестка гипотетического Бориса Игнатьевича не окажется настолько жестокой, чтобы не позволить ему постоянно заглаживать чувство вины своей идиотской перфекционистской реальностью.

А где наш поцелуй? Хотя я так широко улыбалась, что целоваться было бы просто неудобно. Возможно, Стас поэтому и тянул?

– У мальчика вообще куча недостатков, с которыми придется смириться. Ты сказал «невестка»? Так сразу уверен, что отец одобрит?

– Уже одобрил. – Стас все еще не определился, что делать с одеялом, – то ли укладывать в вещи, то ли, наоборот, начинать распаковывать. – Папа сказал, что кто-то из Стрельцовых все-таки должен был забрать кого-то из Луговых, чтобы восстановить историческую справедливость.

– Это он утром после моего звонка сказал?

– Почти. Перед юбилеем.

Я не удивилась, но покачала головой.

– И тогда почему ты так долго тянул? Не стыдно над виноватым папой всю жизнь издеваться?

– А я тогда сделал вид, что не понял, о чем он говорит. Так было проще.

– Стас, мы теперь никогда друг на друга смотреть не будем?

Он недолго помолчал, но потом произнес медленно:

– Полина, кое-что еще скажу, а затем посмотрю на тебя. Только одно, но ты послушай до того, как посмотришь на меня. Я ничего не могу гарантировать. После суда снова еду на обследование – это паранойя семьи, но я поеду. И так будет, возможно, всегда.

– Знаю, – ответила я. – Ты кого решил испугать, Стас? Может, тебе все-таки образованием заняться, раз ты самые толстые намеки никак не понимаешь? И я не вижу ничего плохого в паранойе твоей семьи. Почему бы не контролировать ситуацию, если есть возможность?

– Подожди, не спеши. Вот сейчас эту секунду затянем, потому что потом я уже не смогу остановиться. Я три года убеждал себя, что без тебя могу. Но если допущу мысль, что мне без тебя нельзя, то после никак иначе думать не получится.

– А разве ты мог? – я спросила тише. – Разве ты стоял бы сейчас здесь, если мог?

Он кивнул одеялу, этим напомнил себе о нем, откинул почему-то на пол и наконец-то повернулся. Уже без оценки и боязни быть остановленным преодолел расстояние в два шага и притянул меня к себе. Я закрыла глаза до того, как почувствовала его губы. Два предыдущих раза не считаются. И этот поцелуй пусть будет первым. И ничего, что получилось сумбурно, почти до злости яростно и ненормально голодно. Мы целовались в первый раз так, как будто в последний. Отстранялись, рвано дышали, прижимались лбами, пытались что-то говорить, но снова срывались в поцелуи. Ничего себе, как, оказывается, сметается последний миллиметр расстояния…

Одеяло на полу оказалось очень даже кстати. Потом когда-нибудь наведем порядок вокруг – после того, как наведем порядок внутри.

* * *

К суду Стаса не привлекали, но он, конечно, отправился поддержать семью. А я поддерживала его. Юристов нагнали столько, что впору сколачивать гарнизон средних размеров. Иван Алексеевич Жильцов прошел в зал заседаний, не обратив на нас внимания – может, действительно не заметил, готовясь к последнему штриху в нашем уничтожении. Я держала Стаса за руку, мы пока не спешили из холла, чтобы лишний раз не отвлекать Бориса Игнатьевича и Олега. Но обернувшись к новой партии прибывших, я невольно воскликнула:

– Мама?

– Надо же, узнала! – Она подошла к нам и прокомментировала сцепленные руки. – Вы все-таки не изображали тогда свидание?

На вопрос отвечать никому не хотелось. Я несколько недель ее не видела, и теперь не представляла, как себя вести. Вероятно, когда-нибудь потом, когда все это закончится любым результатом, мы снова начнем общаться по-старому – просто с зарубкой в голове, что в один момент оказались друг другу врагами.

– Утречка, тещенька, – начал паясничать Стас, который всегда обращался к сарказму в острые периоды волнения.

– Нина Александровна, – поправила она холодно и добавила: – Зятек. Боря знает? Надеюсь, что да. Я стрясу с него максимально пышную свадьбу, раз такой расклад.

Ей бы все трясти – она даже удивления не выказала, а сразу принялась за расчеты. Я не выдержала:

– Что ты здесь делаешь, мам?

– Вызвали в качестве свидетеля. На ужин заходите, а то я Стаса много лет знаю, но в таком ключе еще не разглядывала.

И без дальнейших объяснений пошла в зал, мы сопроводили ее задумчивыми взглядами. Даже нас не привлекли, хотя мы непосредственно участвовали, а что могло потребоваться от нее?

Суд грозил затянуться на месяцы, такие процессы в один день не протекают. И слушать сухие отчеты было тоской смертной. Но именно в конце первого дня и началось главное действие, когда маму вызвали в качестве свидетеля… обвинения.

Я слушала ее, открыв рот и постоянно повторяя себе, что это не сон. Вполне вероятно, только Борис Игнатьевич и знал о ее участии… А вот Олег всего определенно не знал, поскольку его рот тоже открывался все шире от каждой новой детали.

– Нина Александровна, – сказал судья, – у вас есть доказательства перечисленных заявлений?

– Достаточно, – у нее интонация ни разу во время речи не изменилась – как была профессором, читающим лекции, так им и осталась. – В списке улик мы заявили об аудиозаписях разговоров с должностным лицом – Жильцовым Иваном Алексеевичем. По ним без труда можно установить факты промышленного шпионажа, недобросовестной конкуренции и предложения взяток ректорату вуза.

– Каких взяток?! – Жильцов заорал, несмотря на шепотки своих юристов. – Тогда и Стрельцова во взяточники запишите!

Мама посмотрела на него, как преподаватель на студента с кучей хвостов.

– Впервые слышу о том, что Борис Игнатьевич хоть раз настаивал на «неофициальном вкладе в развитие». Все его дотации оформлялись именно дотациями.

– Да вы же сами мне об этом говорили!

– Я? – она глянула на него поверх очков. – А у вас есть аудиозаписи? Потому что я подобного сказать не могла.

Судье часто приходилось стучать молотком, чтобы прекратить шум, а процесс теперь грозил растянуться на еще больший срок, чем мы вначале предполагали. Самыми тяжелыми обвинениями были угрозы нескольким сотрудникам – оказалось, что кроме Насти, конкуренты искали выходы и на других людей. Свидетель Бажина Анастасия Сергеевна подтвердила, что ей была передана круглая сумма и прямым текстом обозначено, что в случае отказа сотрудничать она «проблем не оберется». А это означало, что мы, всей огромной гурьбой, плавно перетекали уже в уголовное законодательство. Теперь было понятно, для какой цели мама обрубила все связи с Борисом Игнатьевичем и даже со мной, – ей должны были доверять. И она с бетонным выражением лица сама сливала Жильцову некоторые подробности, чтобы в ответ получить такую же откровенность.

Понятно, что после я не могла ее не обнять.

– Мам, я даже мысли не допускала! Как же я рада знать, что ты на самом деле тоже веришь в идеалы справедливости!

Она обняла меня в ответ и прошептала в волосы:

– При чем тут справедливость? Боря теперь до конца дней будет инвестировать в институт. Ему б успевать зарабатывать столько, сколько он мне теперь должен. Не подслушивай, Стас, я общаюсь с дочерью!

– Да общайтесь, общайтесь, тещенька. Не устаю поражаться вашей схожести.

Я не стала на нее обижаться – в любом случае приятно, когда справедливость торжествует!

Даже несмотря на этот козырь, предстояла еще уйма хлопот для полной победы. Головной офис «Рек-про» благоразумно открестился ото всех местных событий и тем самым оставил филиал без поддержки, но и Жильцов не был слабаком – на каждое наше обвинение у него находилось два своих. Однако уже в первый день стало понятно, что о потере рынка теперь речи не идет. А в случае полного нашего успеха филиалу «Рек-про» желательно переместиться на другую территорию – сочувствую их новому месту жительства, но пусть там местные сами справляются.

Нервы все-таки сказывались. Борис Игнатьевич настоял, чтобы Стас ехал в Швейцарию раньше запланированной даты. Заметно постарел и Евгений Михайлович, которого привлекли к судебному процессу на внутреннюю экспертизу. Настю уволили, несмотря на ее старые заслуги, – и это решение тоже пришлось принять Евгению Михайловичу. Он не мог оставлять в отделе людей, которым не доверяет.

Он собрал нас на очередном совещании и начал не с разбора проектов:

– Девчата, – обратился он непривычно и вспомнил о Стасе, – и ребята. Думаю, что когда эта канитель закончится, то уйду на пенсию. Пора вспомнить, как выглядит моя семья. Поздравляю, впереди сокращения работы для вас не предвидится – ее будет только больше. И как же я рад, что в это время буду сажать огурчики на даче! Станислав, ты подумал над тем, что мы обсуждали на прошлой неделе? После твоего возвращения начну вовлекать тебя в дела. Ориентируйся, что примерно к концу года ты сядешь на мое место.

– Отличный вариант, Евгений Михайлович, – отозвался Стас. – Чем больше я занимаюсь рекламой, тем сильнее мне нравится заниматься рекламой.

– Что?! Почему? – Мы с Вестой подскочили на ноги так слаженно, будто годами занимались синхронным плаванием.

Я была возмущена тем, что вообще ни сном ни духом. Стас мне жених или портянка?! Он же дело себе придумывать хотел! И такое дело он себе придумал? Евгений Михайлович устало махнул на нас рукой, чтобы упали обратно.

– Вот поэтому. У Станислава я вижу лучшие организаторские способности из всех присутствующих. А его спорный характер только поможет справиться с волновыми эффектами в коллективе. Вы только посмотрите на себя!

– Какие способности?! Да это просто блат! – озвучила Веста нашу общую мысль, я интенсивно закивала, безусловно соглашаясь с соперницей.

– Ну… и блат тоже, – спокойно признал Евгений Михайлович, тем самым заканчивая все споры.

А что еще тут добавить? Стаса поставили бы хоть начальником сразу всех отделов, захоти он подобного. Борису Игнатьевичу только в радость, что сыновья стали его руками. Все-таки неприятно, когда справедливость не торжествует.

Когда я справилась с накатившей злостью, рванула за Стасом, который отправился в кабинет отца.

– Подожди! – Я догнала его. – Слушай, я хочу написать заявление на отпуск за свой счет. Полечу с тобой.

– Зачем? – Он остановился и бездумно притянул меня к себе. Хотя и осмотрелся, нет ли в коридоре невольных зрителей нашей нежности. Что-то раньше, когда мы орали друг на друга, зрители его не волновали. – Полина, тебе необязательно лететь и покидать работу на несколько дней.

– А я потом наверстаю! – заявила уверенно. – Есть вещи важнее работы. И чего мне бояться, если скоро ты станешь начальником отдела? Не меня же будешь увольнять, или тебе понятие «блат» незнакомо? Лечу не в качестве поддержки, а чтобы увидеть Швейцарию!

Он вздохнул и качнул головой.

– Ничего ты там толком не увидишь, кроме стен клиники. Гулять будет некогда, пока нет возможности уезжать надолго. И тебе необязательно находиться рядом в любой момент. Справлялся же я как-то раньше.

Я сама приблизилась к его лицу, поскольку он не приближался.

– Со мной будет веселее справляться, Стас. А еще мне интересно узнать о лечении и симптомах от врачей, а не от тебя, на случай, если когда-то потребуется принимать решения на месте. И я полечу, мне твои разрешения не нужны.

Хмуро сдвинутые брови противоречили его появляющейся улыбке.

– Полина, ты не смогла построить отдел каталогов и баннерной рекламы и решила построить врачей? Поставила себе новую цель – мое здоровье, и не успокоишься, пока меня официально не объявят самым здоровым человеком на планете?

– Хватит уже, – перебила я. – Ты с кем спорить решил? Разве не знаешь, что мне важно с кем-то или за что-то воевать? Я Полина Луговая, и я принимаю бой!

Конец