— 17 —

На кухне застала Светку. Сестра разговаривала с кем-то по телефону, но заметив меня, закончила разговор и убрала сотовый в карман теплого халата. Уютный плюш на плечах, оборванный разговор и серьезное лицо, подсказали мне, что она чем-то расстроена. Я остановилась на пороге и спросила:

— Свет, я мешаю? Могу и позже зайти, не страшно.

— Да нет, Кать, входи, конечно, — Света легко махнула рукой. — Все хорошо.

Она повернулась ко мне и улыбнулась, наблюдая, как я достаю из холодильника продукты.

— Что, боец, на дозаправку пришла? Не лопнешь, деточка?

— Не-а, — я скорее скривилась от безысходности, чем ответила на улыбку. — Мне шестьсот калорий перед сном добрать нужно, так что буду пить капучино, лопать шоколад и вообще все, что у нас есть посытнее!

— Господи, это же настоящий рай! — Светка хохотнула. — Вот мне бы так!

Она подошла к столу, за которым стояла пустая чашка, и опустилась на стул. Рассеянно поправила волосы. Я догадалась, что сестра еще не успела выпить свой вечерний кофе и включила чайник. Светка смотрела на меня с теплотой и грустью, и усталостью в голубых глазах, в которых пряталось что-то глубоко личное.

— Свет?

— М-м?

— Это из-за Андрюшки ты сейчас расстроилась? Неужели тебе отказали?

Здесь надо бы вам кое-что рассказать, чтобы стало понятно, о чем идет речь. Рассказать, конечно, по большому секрету, так как я очень люблю свою сестру, чтобы не переживать за нее. Все мы ее любим — и мама, и папа, и, само собой, Лялька. Светка наш маяк, который в последнее время очень сильно треплют штормовые ветра.

В общем, были когда-то у сестры большие и светлые отношения с одним парнем — сыном очень влиятельного человека. И чувства были, и свидания, и даже поездки заграницу. Все было, и дело двигалось к свадьбе, пока вдруг папе молодого человека не пришло в голову получить на будущую невестку медицинское досье. Ерундовую справочку, что, мол, у девушки все в порядке и в будущем в их семье появятся здоровые внуки — сын-то единственный. Подумаешь! Сейчас все монархи так делают! Чем наша элита хуже? Маленький бзик богатого человека, на который молодые легко согласились — ерунда ведь!

Папе нашему Светка о той проверке не рассказала. Стыдно было признаваться, что парень, которого она любит, ее рассматривает как товар. Иначе папа этому сынку влиятельного вместе с его папашей уже на том этапе уши бы намылил, а то и оторвал. А так врачи невесту пощупали, посмотрели, и выдали беспристрастный вердикт, что с большой долей вероятности детей у нее никогда не будет. Это у нашей-то Светки, которая детей всю жизнь обожала!

Дальше был скандал, разрыв, папа дал в морду (всем), консультации, дорогостоящее обследование и болезненное лечение. Шанс врачи, конечно же, Светке оставляли, но такой мизерный (при условии удачного партнера — процентов двенадцать), что сестра вообще решила отношений не заводить, чтобы никого не сделать несчастным. И я ее понимала: ну какой нормальный человек будет искать мужа по какому-то совпадению? А как же любовь?

Нет, Светка без любви точно не могла.

В общем, сестра отучилась в университете и стала помогать в работе папе. А однажды ей позвонила знакомая и попросила поработать психологом в детском доме-интернате, пока они не найдут на место постоянного человека — зарплата-то копеечная, а работа непростая и нервная. Дети сложные — особенно подростки. А у нашей Светки характер — дай бог каждому. Она захочет, и железо словом согнет. Попросили поработать три месяца, Светка задержалась еще три — домой в девять вечера возвращалась, а потом…

А потом случился Андрюшка Сомов — тихий, нелюдимый мальчуган пяти с половиной лет. В детский дом он попал через полгода после смерти родителей и сразу же замкнулся в себе. И как бы Светка не искала подход к ребенку, отказывался полноценно общаться. Все ждал маму, просиживая днями у окна, или прятался.

Была у Андрюшки, кроме психологической, еще одна серьезная травма — после аварии, в которой и произошла трагедия, мальчик получил переломы нижних конечностей. Врачи все собрали, но в одном месте недосмотрели — у Андрюшки неправильно срослась ножка в голеностопном суставе, отчего он заметно хромал.

Мальчишка не шел на контакт и дети его дразнили, а старшие иногда обижали. Светка старалась помочь, как могла. Теребила врача, привязанного к интернату, заведующую, писала письма в инстанции выше. Постаралась договориться об операции, но не тут-то было. Бюрократия побеждала. Никто не отказывался помочь. Маленького Сомова поставили на очередь в клинику, но городские власти не спешили оперировать сирот (прошел месяц, два… полгода), бюджета на всех не хватало, проблемных детей было много, и Светка решила оплатить операцию самостоятельно. Точнее, наш папа решил помочь.

Необходимые справки собирали долго. Сначала понадобилось разрешение, чтобы в частом порядке взять у ребенка анализы. Потом разрешение показать в частном порядке врачу. Затем пришлось писать объяснительную в соответствующие органы, а потом все загрузло в глухом и бесчувственном болоте коридоров Минздрава. Шло время, ничего не происходило, Светка не увольнялась, и вдруг… вдруг моя сестра решила Андрюшку усыновить.

Скажу вам честно, как на духу: поначалу родители были против. Потом воздержались. А потом, зная свою дочь и понимая, что она не отступится — решили и тут помочь. В конце концов Света, как взрослый человек, была в праве сама решать: кто ей в этой жизни нужен и с кем ей жить. И вот сейчас мы все ждали ответа из органов опеки…

Света протянула руку, вздохнула, и прокрутила на столе пустую чашку.

— Да, отказали, — призналась. — Папе с мамой пока не говорила. Хочу сначала сама все обдумать.

— А почему отказали — объяснили?

— По многим причинам. Но три из них самые существенные: у меня нет отдельного жилья — это квартира принадлежит родителям, у меня маленькая зарплата, не позволяющая лечить ребенка, и главное — у меня нет семьи.

— То есть как это нет? А мы? — возмутилась я, но тут же и сама осеклась: — А-а.

— Угу, — невесело усмехнулась Светка, подтверждая мою догадку. — У меня нет мужа, Кать, приличного человека твердо стоящего на ногах, и это проблема. Дети должны расти в полноценной и желательно обеспеченной семье.

Мы обе замолчали.

— Свет, а давай расскажем папе? Он обязательно что-нибудь придумает!

— Нет, Умка, — сестра покачала головой. — Ну сколько можно! На этот раз я сама должна найти выход. Хватит с нашего папы моих забот. Вон у него Лялька с Костиком подрастают. Как бы скоро и сами родителям ляльку не принесли. Что-то часто они стали закрываться в своем склепе — не достучаться.

— Да ты чего! — я прыснула. — Они там в саркофаге вампирском лежат, медитируют и чакры открывают под музыку падших ангелов.

— Ой, — Светка отмахнулась, — Америку они там открывают раньше времени. У Костика от Ляльки еще с шестого класса слюна на подбородке висит. Точно домедитируются!

Чайник закипел, и я сделала кофе. Добавила в чашки молока. Возиться с кофеваркой совсем не хотелось.

— Тебе с сахаром? — спросила.

— Да все равно, — ответила Светка. Настроения у нее не было, она встала и захватила чашку. — Спасибо, Умочка, — сказала. — Пойду я к себе. Подумать хочу, как быть.

— А кому ты звонила? — я обернулась ей вслед.

— Витьке Артемьеву. Захотелось вдруг поговорить со старым другом. Накатило что-то, вот и спросила совет.

Виктор был одноклассником сестры, ее школьным приятелем и соседом — жил с семьей двумя этажами выше. Наши родители дружили, так что я его очень хорошо знала, и жену его Таню тоже.

Если Виктору, значит и правда Светка огорчена. Я помнила из семейных разговоров, что именно он ей когда-то помог избавиться от Феликса — сынка влиятельного.

— А-а, ясно, — кивнула. — И что он сказал?

— Да так. — Света пожала плечами. — Ничего особенного, Умка. То, что сказал Виктор мне не особо понравилось. Но я обещала подумать.

Сестра чмокнула меня в щеку и ушла. А я осталась сидеть с шоколадкой и «ленивым» капучино в руках, понимая, что вот они какие, оказываются, настоящие человеческие проблемы, не то что у меня.

Уже укладываясь спать и подбивая под головой подушку, внезапно услышала, как в телефоне сработала оповещалка. Гаджет лежал рядышком, и я протянула руку и включила экран. Прочитала… и ошарашено заморгала от удивления.

«Иван Воробышек хочет добавиться к вам в друзья на Фейсбук».

Что? Что-о?! Усталые глаза распахнулись. Сам пан Воробышек? Да неужели!

Хотела было проигнорировать, но передумала. Интуиция подсказала не торопиться и посмотреть наперед — а вдруг пригодится контакт? Пока не отменила решения, осторожно нажала на панельку «Добавить».

Фиг с тобой, Птиц! Но даже не надейся, что я тут лопну от гордости! Чихать я хотела на всяких пернатых!

Мессенджер тут же отозвался сообщением.

«Уфимцева, ты дома?»

Хм-м. А?! Чего это с ним?

«Не молчи, Зубрилка (сердитый смайлик), я, кажется, спросил: где ты?»

Ого! Вообще-то сплю, а что? Тебе же это не мешает мне писать! Вот, даже по телефону грубиянит! Да чего я вообще перед ним отчитываться должна? Ой! А вдруг он за шоколадки решил предъявить счет?

«Уфимцева, я не слепой и вижу, что ты в онлайн. Скажи уже что-нибудь!»

Ты смотри, уже требует — вот наглость! Да пусть своей рыжей командует!

Ладно, скажу. Я тебе сейчас та-ак скажу! Э-э… И чего б ему такое умное написать… Но ничего умного не придумывалось.

«Я все еще жду!»

«А я с Клювами НЕ РАЗГОВАРИВАЮ!!»

Написала и отключилась! Так ему и надо.

Ночью снился Воробышек. Как будто бы он меня целует (совсем как Рыжую), а я ничего не чувствую. Совсем ничего. Тьфу! Ну и приснится же! От разочарования даже проснулась и подумала: а может он просто целоваться не умеет? Или смотрит на кого-то позади меня, вот как вчера?

Утром ноги с постели еле стянула, за окном по-прежнему дождило, но бег по расписанию никто не отменял, цель маячила впереди, и я отправилась на пробежку.

POV Андрей Шибуев

Дым в узкую створку окна уходит медленно, клубится у капроновой сетки, не спеша просачивается сквозь поры, не желая уползать из тепла в сырые сумерки утра. Такой же тяжелый и плотный, как утренний туман. Я расстегиваю халат, затягиваюсь сигаретой, и прогоняю дым из комнаты тяжелым дыханием. Освобождаю легкие, чтобы взамен глотнуть хоть немного прохладной свежести, пропитанной тишиной весеннего утра и ароматом цветущих яблонь, проникающим в душную ординаторскую.

Без четверти шесть. Утро. Позади еще одни сутки дежурства в хирургическом отделении скорой помощи и три операции, продлившиеся в общей сложности одиннадцать часов. Рутинная работа, вымотавшая меня к черту, забравшая силы и сон, но парнишка будет жить, а это главное. И мать его будет жить, чьи слезы заставили совершить невозможное и примерить на себя роль Бога. Хладнокровного существа кромсающего плоть, сшивающего мышцы и соединяющего сосуды ради одной цели — во что бы то ни стало удержать в сломанном теле душу. Невидимую материю, для которой природа создала совершенный и вместе с тем такой хрупкий футляр.

Как жаль, что в пятнадцать лет этим футляром почти не дорожишь, считая себя неприкасаемым и бессмертным. Как жаль, что в двадцать семь не остается места мечтам и иллюзиям.

Я поднимаю бутылку и делаю длинный глоток, впитывая сухим горлом янтарную жидкость. Почти сразу ощущая, как она, обжигая грудь, растекается внутри приятным теплом, — мой личный порог свободы, за который я позволяю себе уйти. День едва начался, а я уже пью пятизвездочный коньяк. Паскудно.

Сзади раздаются шаги и на талию ложатся руки — такие же уставшие, как мои. Жаждущие своего порога свободы. Они уверенно скользят под расстегнутый белый халат, забираются под рубашку и жадно гладят пояс брюк, точно зная, что мне нужно. Шеи касаются теплые губы.

— Андрей Павлович, у нас есть пятнадцать минут, чтобы забыть еще один день. Так что если ты хочешь повторить прошлое утро, нам следует поторопиться. Я закрыла дверь, но ты же помнишь, в каком месте мы работаем — тишина не продлится вечно. Скоро заявится Павлюкин и все испортит своей унылой физиономией.

Рита — моя операционная сестра. Чудо, а не девушка.

— Андрюш, ну правда, операционная убрана, шовно-перевязочный материал на месте, аппаратура исправна и готова к новому дню. Да пусть Павлюкин только вякнет! Он тебе завидует, если хочешь знать.

— Чему? Тому, что у меня есть ты?

— И этому тоже, — я чувствую как на плечо ложится подбородок и слышу смешок. — Но больше твоему вопиющему везению и волшебным рукам. Тому, что он такой как все, а ты — нет. У вас Шибуевых какой-то особый ген в крови, который делает вас уникальными. Вот есть музыканты с уникальным слухом, а есть врачи. Ты Моцарт врачебного дела и мне нравится с тобой работать. Павлюкин старше, но опытнее только по части интриг, не слушай его.

— Рита, тебе точно пора домой.

— Может быть.

— Лучше скажи: ты подготовила для шефа истории болезней, как я просил? На моем столе результат томографии Суконкина — больного из четвертой палаты, сегодня к вечеру мне нужны новые результаты анализов — биохимия и печеночный комплекс. Передай сестричкам пусть все сделают и скинут распечатку мне на почту. Хочу знать, к чему готовиться.

— На первый вопрос ответ «Да», на второй «Слушаюсь, Андрей Павлович!».

Я усмехаюсь — хорошо, когда тебя понимают. А когда понимают с полуслова — почти счастье.

— Ты настоящая находка, Ритуля.

Я вливаю в себя еще один глоток коньяка, делаю глубокую затяжку, но не спешу тушить сигарету о пепельницу. Какое-то время задумчиво разминаю ее в руках, думая о парнишке… Прыжок с поезда на спор. Как результат — разрыв селезенки, повреждение внутренних органов, внутреннее кровотечение и многочисленнее переломы. Первые шесть часов прошли в стабильном состоянии и это обнадеживает. Я сделал все, что мог и даже больше. Мы не Боги, мы люди, но как же дорого обходится нам вмешательство в дела Всевышнего. Сил почти нет. Словно выгорел изнутри или отдал часть собственной жизни. Я поворачиваюсь, и Рита тут же подхватывает фильтр губами. Жадно затягивается, размыкает рот, позволяя дыму клубиться у лица. Черт, как же я люблю умных женщин! Она понимает, она все понимает…

— Ради тебя, Андрей, я готова встать даже на колени, — улыбается, снимая с себя медицинскую шапочку, сползает вниз и позволяет моим пальцам войти в ее волосы.

— Ох, давай без патетики, Заяц. Просто сделаем это. Мы оба устали, была чертовски сложная ночь.

— Смотри, останешься моим должником…

— Договорились, — обещаю своей помощнице, а сам думаю о том, чтобы не упустить ничего важного на планерке и предупредить Павлюкина о парнишке. Первые сутки — самые сложные… А еще на горизонте возникла Уфимцева. Три года не виделись, но голос узнал сразу, как только позвонила и попросила о встрече. Странная просьба, совсем на нее не похоже.

Светка. Староста класса. Моя первая школьная любовь.

Ухмылка сама скользнула на губы, ну надо же.

Мы договариваемся встретиться в центре города, в небольшой кофейне, где подают кофе, горячие круассаны и вкусный вишневый штрудель. В старые добрые времена мы любили здесь собираться нашей компанией и уже отсюда шли в кино. Я тороплюсь, но все равно опаздываю на полчаса — диалог с Павлюкиным затянулся. Все это время Уфимцева не звонит, но я знаю, что она ждет меня.

Я останавливаю такси у входа в кофейню, расплачиваюсь с водителем, и захожу в помещение, в котором витает запах свежемолотых зерен кофе, винили и корицы. Света сидит за столиком в углу и смотрит на меня, наверняка заметив еще в окно — хорошенькая блондинка в темном плаще. Я отмечаю взглядом стройные лодыжки и каблуки, аккуратные пальцы мнут салфетку… Как только я вижу ее, то сразу понимаю: скучал.

Мне бы сгрести ее в охапку, я внезапно чувствую радость от встречи — это все равно, что увидеть старого друга, но что-то в ее лице меня останавливает. Я подхожу, наклоняюсь над столиком и целую ее в щеку — в этом теплом помещении вдруг неожиданно прохладную и нежную.

— Как быстро летит время. Ты все такая же красотка. Привет, Уфимцева!

От нее пахнет умопомрачительно. Светка женщина до последней клеточки, всегда была такой, и я не спешу отрывать губы. Провожу носом по виску, вспоминая, как эта девчонка когда-то сводила меня с ума.

Она тоже медлит. Тепло касается ладонью моего затылка и целует в щеку.

— Привет. Ты знаешь, что пахнешь конфетами и коньяком, доктор Шибуев?

Она смотрит на меня радостно, большие голубые глаза горят, и вместе с тем словно изучает взглядом. И только изучив, улыбается.

— И ты ничуточки не изменился, Андрей.

— Нет, Уфимцева, — я отпускаю ее, снимаю куртку, и мы садимся за столик. — Я все тот же Шибуев, — признаю очевидное, — который в отцовском кабинете учил тебя пить виски и лез целоваться.

Она все-таки смущается. Немного, но смотрит уже задорнее.

— Я помню. Тогда ты отхватил от меня знатного леща. И, между прочим, получил за дело.

— О да, — Светка не врет. Рука у нее всегда была тяжелой. — Три дня ходил с красным ухом, еще и от отца влетело — кого-то все-таки стошнило в мамин вазон с пальмой. Зато отличная вышла вечеринка!

Мы улыбаемся, словно и не было трех лет. Да что там — словно и десяти лет не было.

Света на секунду отворачивается и подает знак официантке. Я догадываюсь, что она уже все заказала, просто ждала моего прихода. Смотрю на аккуратную мочку уха, в которую вдета небольшая сережка.

Так и есть. Совсем юная девчонка торопится к нам через весь зал с полным подносом. Подойдя к столу, спешит опустить на него два кофе «Эспрессо», два десерта и тарелку, на которой лежат куски горячего жареного мяса и «Греческий» салат.

От аромата мяса внутри сразу же зверем просыпается голод.

— Я подумала, Шибуев, что ты с работы и наверняка голоден, так что, пожалуйста, не отказывайся, — скорее ставит в известность, чем просит Светка. В этом вся она. — Ты меня знаешь, тебе все равно придется это съесть. Оказывается, в кафешке со времени нашей юности все же кое-что изменилось. Здесь теперь подают завтраки. — Она разрывает стик с сахаром и кладет в свой «эспрессо». Размешивает его ложечкой, на секунду отлучившись мыслями. Но тут же возвращается и добавляет в продолжение прерванного признания: — Это был Рыжий — у кадки с пальмой, но я тебе не говорила.

Она не торопит с разговором, и мы завтракаем молча, продолжая изучать друг друга взглядами. Мне еще предстоит узнать, зачем она меня позвала, а сейчас я думаю о том, какая Уфимцева красивая и свежая, не в пример помятого меня, вот только привычной ухмылки нет на лице — когда-то в этом мы были с ней похожи. Когда-то она умела ухмыляться похлеще моего.

— Кажется, Андрей, ты давно не стригся.

Я киваю. Она права: давно.

— Некогда. Но я сменил рубашку, Свет, и принял душ, честно, — подмигиваю ей, делая горький глоток. — Все-таки на свидание шел к красивой девушке. Кстати, — замечаю, — ты так и не разделась. Здесь довольно тепло.

Она хмурится, как будто и сама с досадой отмечает этот факт.

— Знаешь, Шибуев, что-то я волнуюсь, — вдруг сознается.

— Ты? — я искренне удивляюсь. — Да брось, Свет. Это же я — твой друг. Ты можешь меня просить о чем угодно. Ну, давай же! — улыбаюсь, скрещивая руки в пальцах. — Скажи в чем дело, Свет? Рыжий звонил, но так ничего конкретного и не сказал. Только то, что я тебе нужен.

— Да, нужен, — смотрит в глаза Уфимцева. Она на секунду закусывает губы, сосредотачивая на мне внимание.

Какие шикарные губы — полные и сочные, как я люблю.

— Андрей, скажи, ты женат? — неожиданно спрашивает. — Может, есть девушка или гражданский брак? Я почти ничего о тебе не знаю.

Вот так вопрос. А мне казалось напротив. Уж меня-то она должна хорошо знать.

— Шутишь, Свет? — оскаливаюсь. — Откуда? Я по жизни холост — это особое состояние души. А ты? — в свою очередь задаю вопрос, едва ли успев подумать: зачем? Но слово не воробей, уже слетело и повисло в воздухе.

— Нет, я не замужем.

— Но кто-то же есть? Если не для души, так для тела? — называю вещи своими именами, предчувствуя, что за этим что-то кроется. — Ведь наверняка есть?

Она не торопится отвечать. Мнет новую салфетку в пальцах, заставляя меня смотреть на свои руки. За время затянувшейся паузы уже можно три раза соврать, но что-то заставляет ее ответить честно.

— Нет. Сейчас нет.

— И сколько длится это сейчас? — я не могу представить Уфимцеву одну. Возле нее всегда крутились самые лучшие парни. — Неделя? Месяц? — позволяю себе догадаться. Искренне удивляюсь, читая ответ в ее глазах. — Неужели год?!

— Два, если для тела. А для души уже и не вспомню.

Я так впечатлен, что присвистываю:

— Ого. Сильно.

— А ты? У тебя кто-то есть? Для тела? — Света вспоминает, что у нее остывает кофе и помешивает его ложечкой. На ее щеках играет румянец, и она отодвигает дальше расстегнутую полу плаща. — Твое особое состояние души принимает подарки жизни, Андрей? — вот теперь она ухмыляется, как раньше. Играет острым взглядом цвета летнего неба, провоцируя меня на откровенность.

— Только не спрашивай, как часто. В том смысле, что у меня никогда не было и не будет для души. Поверь мне, я как никто знаю, насколько она хрупка, — с сожалением вздыхаю и качаю головой. — Я не создан для серьезных отношений. Нет, брак точно не для меня.

— А вот и спрошу! — Светка наклоняется и красиво подпирает подбородок кистью руки. — Женское любопытство — великая сила. Так как давно у тебя кто-то был, Шибуев? Ну, давай, признайся: насколько позиций я упала в твоих глазах? Месяц? Неделя? — вскидывает бровь, но видя, как я сыто утираю кулаком губы и улыбаюсь, Светка ахает: — Неужели день?! Ты, бесстыжий котяра!

— Меньше, — сознаюсь. — Но, Уфимцева, тебе удалось вогнать меня в краску. Все это просто на самом деле. Физиология никогда не подводит. Главное, четко обозначить границы.

— Ух, горячий доктор Шибуев! Дотронься — обожжет! — Светка касается меня пальцем, и мы оба смеемся, как добрые старые друзья.

— Свет?

— М?

— И все-таки? Мы столько лет не виделись. Что случилось, расскажешь?

В голубых глазах еще продолжает отражаться веселье, но уголки губ уже опускаются. И подбородок приподнимается с ладони. Света прячет руки под стол и откидывается на спинку стула. Задергивает на груди плащ, вновь возвращаясь к изорванной напрочь салфетке.

— Я бесплодна, практически стопроцентно. Врачи оставляют шанс, но он настолько мизерный, что лучше и не надеяться, так легче жить. Тебе, возможно, это понятнее, чем другим. Поэтому и строить отношения ни с кем не хочу. Но я хочу усыновить ребенка, и мне нужен фиктивный муж. Может на год, а может на два, пока я не оформлю документы и не решу вопрос с жильем. Никаких обязательств, никаких претензий и никакого долга, только свидетельство о браке и пару совместных визитов в нужные места.

Мы смотрим друг на друга не отрываясь, пока Света не произносит.

— Возьми меня замуж, Андрей. Мне больше некого просить.