— 53 —

О, Господи. Я чувствую, как меня буквально затапливает отчаяние. И что тут скажешь?

— Катя? — ждет Ванька.

— Да, Звездочет, конечно, чудаки.

— Хочу, чтобы все увидели, какая ты у меня замечательная партнерша. Ты же не собралась испугаться в последний момент, а, Умка? Признавайся! Это тебя тревожит? Даже не думай, заяц! Для меня это очень важно. Все будет хорошо, слышишь? Мы победим! Катя, ты же у меня боец, а боишься обычного танго…

Если бы. Не обычного, но очень боюсь!

Людный проспект шумит и гудит, лето набирает силу и мне бы радоваться солнечному дню, хорошей погоде и зеленой листве, но я бреду знакомой дорогой к дому, думая о том, как все стремительно изменилось в моей жизни. Еще вчера я была полна планов и твердо смотрела в будущее, а сегодня мне хочется исчезнуть из этого города, превратиться в дымку, словно меня здесь никогда и не существовало.

Родителей дома нет, у сестры закончилась учеба, и из ее комнаты привычно гремит музыка. Волька с Партизаном носятся по квартире. В прихожей, рядом с Лялькиными балетками, стоят тяжелые ботинки Костика. На кухне пахнет печеньем из кондитерской. Все так обычно, что хочется верить: на самом деле и не было никакого спора.

Эх, если бы только можно было повернуть время вспять, клянусь, я бы все исправила! Была бы выше обид!

Но тогда бы я никогда не встретила Воробышка.

Аппетита нет и настроения тоже. Я машинально принимаю душ, одеваюсь и собираюсь на встречу с Ванькой и Женей, вспоминая слова парня. Для него это важно, действительно важно, — я ведь вижу, как он отдается танцу. Кто сказал, что у меня есть право его подвести перед его друзьями и факультетом?? Что у моего страха есть на это право, после всего, что я натворила и на какие хитрости пошла?

Нет, я совершила ошибку и теперь должна сама все расхлебать. Но не сказать ему подло. Это еще хуже самого спора. Так что же делать? Что делать!

Но я слишком долго стою в прихожей, не решаясь даже на то, чтобы выйти на улицу и взглянуть Ваньке в глаза, куда уж тут до признания. Он звонит дважды, нетерпеливо смеется в трубку и обещает сам подняться и узнать, какое важное дело меня задержало.

— Хватит прихорашиваться, Умка! Ты у меня и так самый красивый ботаник! Ты что, хочешь, что бы я свернул шею на мотоцикле? Беги быстрее, жду!

Из комнаты выходит Лялька и смотрит на меня, остановившись в прихожей, а вместе с ней и ее верный Котэ. Парочка неразлучников, они даже поступать решили в один ВУЗ — кто бы сомневался. Я только что на ходу набросала им в блокноте формулы решения задачи, но если меня спросить «О чем она была?», я отвечу: «Не помню».

— Кать, если хочешь знать мое мнение: он мне совсем не понравился — этот твой Воробьев! — кривит рот Лялька, догадавшись, к кому я собралась. — И он такой грубиян! Я так папе и сказала!

— Его фамилия Воробышек, Оль. Что ты папе сказала?

— Что он меня напугал. Развалился у тебя в спальне, как у себя дома. И он слишком смазливый тип — этот Ванька! И вообще! — Лялька обиженно поджимает пухлые губы, сердито вздыхая. Ну, конечно, ей хочется узнать: что же такого интересного мы делали с этим смазливым типом в лесу? Особенно после того, как она застала меня перед Воробышком в одном бикини. Но это любопытство Ляльки я вряд ли утолю.

То что мы делали, принадлежит только нам. А может быть, совсем скоро будет принадлежать лишь мне одной, если Ванька вычеркнет меня из своей жизни.

Я не отвечаю сестре. Надеваю кеды, беру ключи, и Лялька пихает Сердюкина локтем в бок.

— Котэ, скажи! — требует действия от Костика, и тот послушно сообщает, грозно выпятив подбородок.

— Катя, ты как хочешь, а я ему не доверяю!

Смешные. Я открываю дверь и оборачиваюсь, чтобы кинуть на парочку грустный взгляд. Как будто от их доверия или недоверия что-либо зависит.

— Он хороший парень — Ванька. Понятно вам? А моя личная жизнь никого не касается! Марш в свой склеп, счастливчики! Не доверяют они…

Мы встречаемся с Воробышком, надолго пропадаем друг в друге и репетируем танго. Сегодня это одновременно сложно и захватывающе. За ночь и длинный день мы успели соскучиться и позволяем себе больше откровения. Под взглядом Женьки кожа горит от прикосновений на грани пристойности и, кажется, Ваньке так же, как и мне, трудно себя контролировать. Но наш наставник требует еще свободы и направляет танец. У нашего танго уже есть рисунок и характер. За этот короткий период я научилась многому и, конечно, в том заслуга моих учителей, для которых танец совершенно точно часть жизни.

Теперь мое тело послушно мне, и я больше не стесняюсь тела Ваньки, его смелых рук и горячего тепла груди, но между нами невидимой стеной пролегла вина и всякий раз, когда Воробышек стремится навстречу, мне нужен вдох, чтобы ответить. Я не могу избавиться от мысли, что все это для меня скоро закончится.

Пожалуйста. Пожалуйста! Мне только нужно признаться ему и все рассказать. Что бы ни было я должна решиться, иначе он все равно узнает о споре от других.

— Катя, скажи мне, что случилось? Что тебя гложет? — Сестра Воробышка — Женя останавливает меня в пустом танцклассе, когда Ванька уходит в раздевалку, и поворачивает к себе лицом. — Катя, — говорит тихо, найдя мой взгляд, — я же вижу. Это Ваня ничего не замечает вокруг, но не я.

Мне вдруг становится нехорошо. Я так пугаюсь, словно девушка каким-то образом смогла заглянуть в мою душу и разглядеть ее темный секрет.

— М-меня?

— Да, тебя, Катя. Скажи, Ваня тебя чем-то обидел? Может, невольно? Все твои движения и взгляды говорят не о встрече, а о расставании. Отдаваясь рукам партнера, ты словно прощаешься, и я не могу понять почему? Почему ты не откровенна с ним до конца?

Во время репетиции в какие-то моменты я замечала, что Женя хмурилась, а ее серые глаза смотрели особенно пристально, но не ожидала, что она сможет увидеть так много.

— Нет, что ты! Конечно же, не обидел! — я пробую улыбнуться, но какой там! Уголки губ, дрогнув, выдают меня. — Он замечательный парень, самый лучший! Просто…

— Просто что?

Я так устала держать все в себе — упреки, сомнения, глупый спор! Так устала! А девушка смотрит с таким участием…

— Катя?

…и тайна бунтует во мне и вырывается наружу с громким всхлипом отчаяния и раскаяния. Я накрываю пылающие щеки ладонями и признаюсь:

— Я поступила ужасно, Женя! Все, что я сделала — большая ошибка! Я не должна была знакомиться с Ванькой! Только не так! А как теперь все исправить, не знаю!

Я выпаливаю девушке новость о споре и только к концу замечаю, что Женька стоит неподвижно. Смотрит поверх моего плеча и я, даже не оглянувшись, уже понимаю, что увижу его. Осталось стремительно обернуться.

Так и есть — он, Воробышек. Застыл в дверях высокой широкоплечей фигурой и смотрит на меня — с изумлением в синих глазах, сквозь которое уже проглянул холод.

— Ваня? — я хочу сделать шаг к нему… и не могу. — Ваня!

Дверь хлопает так оглушительно, что, кажется, обрывает во мне саму жизнь. Надежда крошится ледяными осколками и попадает в кровь. Нет!

— Ваня!

Слезы бегут по щекам, и рвется душа, когда я бросаюсь за ним — сначала в холл, затем на улицу. Но мотоцикл срывается с места еще стремительнее, сделав безумный дрифт задним колесом.

— Стой, сумасшедшая! — Женька догоняет меня и останавливает за плечи. — Отпусти его сейчас!

— Он же разобьется!

— Пусть только попробует! Я с него собственноручно три шкуры спущу!

— О Господи, Женя! — я сжимаю свои виски, глядя на девушку с ужасом. — Что же я натворила! И что теперь будет?!

Меня обнимают ладони, очень мягко, и Женька прижимает мою глупую голову к своему плечу.

— Все хорошо будет, слышишь! Ты ему очень дорога, я же вижу. Дай время, я сама с ним поговорю. Мы все совершаем ошибки, главное, хотеть их исправить.

— Нет, он меня ненавидит! А еще сказал, что не простит.

POV Воробышек

Черт! Черт! Черт! Плечи вжаты в мотоцикл, ветер рвет одежду, и дорога подо мной летит бесконечной узкой лентой, петляет зигзагами, уводя далеко за город. Никаких мыслей, никаких сожалений, все оборвалось и закончилось в один миг. Все.

Я возвращаюсь домой под утро и, если бы не обещание матери закончить этот чертов год, наплевал бы на универ и убрался из города. А так тащусь в адово пекло, не разрешая себе думать.

— …На этом прощаемся и все свободны! Воробышек, — Мерзлякин поднимает руку и наставляет на меня палец, сверля взглядом, — на зачетной неделе я жду от тебя еще один реферат! И постарайся, чтобы он впечатлил меня так же сильно, как предыдущий! На экзамене я не собираюсь никому делать поблажек. Особенно должникам! Все слышали? — философ поворачивается к аудитории. — У кого хвосты — напоминаю: у вас есть неделя, чтобы найти меня и исправить ситуацию. До свидания! И не говорите потом, что я вас не предупреждал!

Группа собирается, гремит стульями и выходит из аудитории. Несмотря на ворчание Мерзлякина, настроение у всех приподнятое и ленивое. Лето — отличный стимул почувствовать дыхание свободы. Каких-то три недели и можно будет забыть об учебе, забыть о раннем подъеме, вздохнуть и убраться к чертовой матери куда-нибудь к морю — осталось сдать сессию. Но разговоры об этом не радуют — раздражают. Все раздражает, даже воздух, который распирает грудь.

Мне не хватает Умки — ее вздернутого подбородка, голоса, улыбки. Глупых сообщений в телефоне со смайликами «Ванька, я тебя уруру!», и попробуй догадайся, что у Очкастика в голове. Кому я вру? Я запрещаю себе думать, однако, куда бы ни бежал, она стоит перед глазами — испуганная и встрепенувшаяся. Маленькая ботанша, с легкостью выбившая почву уверенности у меня из-под ног. И ведь я сам попался. Сам!

Дурак.

Меня отвлекает староста — ребята готовят общую вечеринку и нужно решить, где и как она пройдет. В прошлом году конец учебы отметили тремя группами в загородном гостиничном комплексе «Орфей». Всего было вволю — и выпивки и свободы, а после — ненужных воспоминаний. В этом году повторения никому не хочется.

— Воробышек, ты с нами? — окликают парни. — Пора обмозговать детали: где соберем толпу и по сколько скинемся. Во время сессии точно будет не до этого.

— Нет.

— Ванька, не гони! — озадачивается староста Суханов. — Как мы без тебя? Ты шутишь?

— Я же сказал «нет».

— Да ладно тебе, — ухмыляется парень. — Если ты из-за спора, то гарантию даю: неделя — и никто о нем не вспомнит. Выдохни, Птиц! Да, никто не думал, что ты окажешься по зубам этой мелкой заучке Уфимцевой. Ну так и на старуху бывает проруха. Забей!

— Что? — Я собирался было уйти, но теперь бросаю сумку на подоконник, разворачиваюсь и хватаю парня за грудки, сжимая ворот у горла. — Какого черта, Суханов? Ты о чем?!

Между нами вклиниваются Гай с Березой и расталкивают по сторонам.

— Эй-эй, Птиц! Не горячись! — тормозит меня Саня. — Прости, бро, но мы должны были сказать, тем более, что сами в лесу все видели. По универу еще со вчерашнего дня ходят слухи, и лучше бы тебе о них знать. Сегодня только ленивый не треплется.

Нет, я пока и близко не горячусь, но напрягаюсь.

— Какие слухи?

— О том, что твоя ботанша…

— Осторожнее, Саня! — я чувствую, как у меня проседает голос. — Следи за языком!

— Прости. Что твоя Катя поспорила на тебя с кем-то из девчонок. Ну, знаешь, на любовь и все такое. Мол, превратит Воробышка в дурака. А теперь, когда ты вчера с ней не стеснялся, получается, что она…

— Гай? — я прерываю парня, и он смотрит растерянно.

— Что?

— С каких это пор мой друг стал торговать сплетнями, как худая баба? Если у тебя где-то зудит, ты прямо скажи, я почешу.

— Птиц, да мы же как лучше хотели!

— Еще раз услышу — и ты мне не друг, ясно?

— Ванька, ну чего ты? — Береза берет меня за локоть, но я уже сдернул с подоконника сумку и грубо пихаю его в плечо, освобождая себе дорогу.

— Пошел ты!

— Тебя хотела видеть София, срочно! — слышу вдогонку, но ухожу молча.

Пошло оно все! Сейчас я намерен отсюда свалить, но иду, глядя перед собой прямо — что ж, если у кого-то возникли вопросы, то я готов ответить.

— Иван? Воробышек! Подожди! Я как раз тебя искала!

Мать вашу! И откуда она только взялась?!

Преподаватель по термодинамике выходит из деканата и замечает меня на лестнице. Пожилая женщина подзывает меня к себе коротким взмахом ладони, отступая в сторону.

— Здравствуйте, София Витальевна, — я подхожу и останавливаюсь перед ней, твердо сжав рот. Неужели сюрпризы на сегодня не закончились?

— Здравствуй, Ваня. — Она снимает очки и складывает их в футляр. Смотрит серьезно. — Я просила тебя зайти.

— Да, мне передали.

— Это насчет Кати. Я знаю, что последние недели вы много времени проводите вместе. Возможно, ты в курсе, что происходит?

— А что с Катей не так? И что происходит?

— Скажи, ты видел ее сегодня? На занятия она не пришла, я звонила родителям, но они удивлены не меньше моего и уверяют, что дома ее тоже нет. На звонки Катя не отвечает.

Как бы я ни злился на Умку, но сердце пропускает тревожный удар.

— Сегодня нет. Но видел вчера.

— Она тебе объяснила причину своего решения? Сергей Михайлович мне озвучил новость и, честно говоря, — женщина разводит руками, — мы все находимся в состоянии полнейшего изумления. Пойми, Катя не обычная студентка, она лицо и гордость нашего университета. Мы все крайне обеспокоены и отказываемся понимать происходящее.

Кажется, я тоже отказываюсь понимать суть разговора. Я смеряю женщину хмурым взглядом.

— Простите, София Витальевна, но я не вполне понимаю, о чем речь?

— Катя приняла решение уйти из университета. Совсем уйти, Ваня, не сдав даже сессию и бросив все, к чему стремилась. У нее по плану сложнейшая подготовка к Мюнхенской олимпиаде физиков, где показать себя, все равно, что получить билет в большой мир науки. А она вместо этого оставляет секретарю заявление об отчислении. Да-да! И написала его еще на прошлой неделе, но Юлия Михайловна, как всегда не сразу отреагировала. Я знаю, что вы общаетесь, так, может быть, ты в курсе? Ваня, что случилось?

Нет, я не в курсе. Я и близко, мать твою, не в курсе!

— Не знаю, — отвечаю резче, чем следует, но мне плевать. Я разворачиваюсь, чтобы убраться из университета к чертовой матери. — Но обязательно узнаю!

Она сидит на скамейке возле моего мотоцикла — Умка, сунув руки между колен и повесив плечи. На ней привычный джинсовый комбинезон и кеды. За спиной рюкзак. На тонком плече лежит коса, а глаза так долго смотрят на землю под ногами, что очки сползли на нос.

— Привет.

От звука моего голоса она вскакивает. Хочет что-то сказать, но только несмело выдыхает:

— Здравствуй, Ваня.

Мы не виделись ночь, а смотрим друг на друга так, словно прошел год.

— Почему ты здесь, а не на занятиях?

— Я… я ждала тебя. Хотела поговорить.

— Зачем ждать, Катя, если меня можно легко найти в университете?

— Я подумала, что ты не станешь со мной разговаривать при всех.

Она смотрит не моргая, на лице ни кровинки. Я хочу протянуть руку и коснуться ее щеки… и не могу. Мы стоим, не прикасаясь и не сближаясь, словно между нами пролегло пространство, плотность которого не дает возможности его перешагнуть.

— Почему ты не отвечаешь на звонки?

Она тут же тянется ко мне взглядом полным надежды.

— А ты звонил?

Нет, не звонил, и надежда в голубых глазах гаснет.

— Нет. Но тебе звонил твой куратор.

Она рассеянно хмурится, пробует карманы, но, сообразив, что в них пусто, сжимает ладони в кулаки и опускает их по бокам.

— Кажется, я оставила телефон дома. Не помню. Ваня, — Умка натужно сглатывает, долго всматривается в мое холодное лицо, но заставляет себя сказать: — Там в университете… Все уже знают, да?

— Знают, — вспоминаю своих друзей. — И куда больше меня. С кем ты спорила?

Умка вздыхает. Ей больно говорить, а мне слышать.

— Со Снежаной Крымовой и ее подругами.

— Когда?

— Два месяца назад. Когда столкнула тебя в фонтан.

На следующий вопрос я знаю ответ, но правду хочу услышать от нее.

— На что вы спорили? — голос кажется хриплым и чужим.

— Что наука поможет мне стать твоей девушкой, и ты сам по своему желанию меня поцелуешь. При всех.

— А если нет?

— Тогда я заберу документы и уйду из университета. Совсем.

— Но ты ведь выиграла? Зачем же написала заявление?

Я вижу вспышку удивления в ее глазах и боль, но мы говорим начистоту, и она это понимает. Качает головой, опустив взгляд.

— Мне не нужна такая победа. Когда я соглашалась на спор, я не знала тебя. Я думала, что ты заносчивый и упрямый. И так все и было. Спор произошел в день доклада у Крокотухи, твои одногруппницы меня высмеяли, и во мне взыграла обида. Они были уверены, что мне никогда не выиграть. Ты казался недостижимой целью — популярный парнем, которому по силе влюбить в себя любую девчонку, и совсем меня не замечал. — Умка тихо добавляет: — И никогда бы не заметил, ты сам признался.

— А сейчас?

Она снова поднимает глаза.

— Я давно уже поняла, как ошиблась. Пыталась тебе рассказать, но всякий раз трусила. А потом… потом ты сказал, что не простишь.

— Я не врал, Катя.

Ее лицо словно обжигает пощечина, такая вина и страх отражаются в глазах.

— Я знаю.

— Но ты ждала меня.

— Да, — она кивает. — Я здесь, чтобы попросить прощения и сказать, что приду на Праздник. Я помню, как он важен для тебя и сколько сил ты в это вложил. В конце концов я сама тебя во все втянула и… и, если ты не передумал, я буду ждать. Но если не придешь — пойму. Тебе решать. А потом…

— Что потом?

— Уйду из университета и, наверно, уеду из города. В этом споре я проиграла себе сама.

Мы снова какое-то время молчим, пока она не произносит:

— Ты прав, Воробышек, есть вещи, которые простить нельзя. Извини меня, если сможешь.

Я долго стою и смотрю, как она уходит — худенькая Умка, с косой до талии и рюкзаком за плечами. Мне кажется, что сейчас, окликни я ее, она не услышит, настолько ушла в себя. Да я и сам не сразу уезжаю.