— 55 —
— Скоро узнаете. А сейчас дайте пройти…
— Молодцы! Отличное выступление! — музыкальная композиция закончилась и над танцполом разносится голос ведущего. — Поблагодарим же ребят с экономического факультета дружными аплодисментами! Это было незабываемо! Господа судьи, — ведущий вышел в центр танцпола, остановился возле участников, и обращается к группе выбранных арбитров, восседающих на импровизированном возвышении за длинным столом. — У вас есть три минуты для того, чтобы выставить оценки! А я пока еще раз напомню всем болельщикам, что результаты соревнования мы с вами сможем узнать только после выступления всех участников!
На краю импровизированного круга толпа сгрудилась плотнее и ведет себя шумно и активно. Я замечаю взглядом знакомые лица и продвигаюсь к своему факультету, оставаясь во втором ряду. На удивление это несложно. Замечая меня, народ охотно расступается, и я невесело усмехаюсь своим мыслям: надо же, какой явный плюс образа «Девушка в алом». Зубрилка бы давно потерялась среди этого леса.
— А сейчас внимание! Попрошу выйти на паркет пару под номером пять! Хэй, юристы! У вас есть шанс доказать, что вы — лучшие! Не жалеем ладони! Громче! Еще громче! Вас не слышно! Сейчас Виктория и Ярослав покажут нам, как нужно танцевать джас-модерн!
Ведущий встречает участников, объявляет композицию, и шум наконец стихает. Раздаются звуки знакомой мелодии, и я понимаю, что танец начался.
До последнего дня каждый факультет держал свое выступление в секрете, но теперь, когда все карты вскрыты, все следят за конкурентами с жадным интересом, и я вдруг останавливаюсь, смотрю на пару, и внутренне спрашиваю себя: готова ли я совсем скоро оказаться на их месте? И понимаю, что да. Готова.
Антон Морозов стоит чуть дальше от края, но я легко нахожу его светлую кудрявую голову среди других студентов и подхожу ближе. Становлюсь по левую руку от друга, понимая, что он сейчас так занят происходящим, что в отличие от парней стоящих с ним по соседству не готов меня заметить. Я с надеждой оглядываюсь и тоже возвращаю взгляд на танцующих. Воробышка нигде не видно и это мысль холодом оседает в легких и пробирается под кожу непрошенным страхом, который я гнала от себя прочь весь день.
Неужели он не пришел? Неужели?!
— Привет, Антон. Хорошо, что здесь есть ты.
Антон поворачивается, поправляет очки… и застывает, неожиданно узрев рядом с собой незнакомку. Я даю ему время отморгаться и узнать меня, неотрывно смотрю на танцующих, но парень странно молчит, словно не рад мне.
— Это я Морозов, я. Пожалуйста, перестань так смотреть, словно видишь меня в первый раз.
Моя внешность изменилась, но голос остался прежним, и блондин наклоняет голову.
— Ну, в некоторой степени… К-катя?! Неужели и правда ты?
Хорошо, что он говорит негромко, практически в самое ухо.
— Я. Что, не похожа?
— Если честно, то я бы тебя ни за что не узнал, — признается парень. — Во всяком случае, в первые пять минут точно!
Я бросаю на него короткий взгляд, нахожу его руку и сжимаю пальцы.
— Морозов, мне сейчас как никогда нужен друг, — признаюсь. — Скажи, что я могу на тебя надеяться.
Антон удивленно улыбается.
— Что за вопрос, Катя. Конечно! Ты всегда можешь на меня надеяться, ты ведь знаешь.
Знаю. И он на меня тоже.
— Хорошо. Тогда держи, верный амиго, — я передаю в его руки рюкзак и с шумом выдыхаю: — И обещай ругать про себя, иначе споткнусь!
«Юристы» заканчивают танец и, судя по аплодисментам, их факультет очень доволен выступлением своих участников. Надеюсь, что и мой факультет меня так же поддержит. А если нет… Я по-прежнему не вижу Ваньки и с каждой приближающейся секундой к танцу без него — чувство ожидания обостряется сильнее, выстуживает душу смелым вызовом, делая меня холоднее.
— Кать, кажется, на тебя смотрят, — Морозов снова склоняется к уху в гордом шепоте. — Все наши косятся уже две минуты.
— Вижу.
— По-моему, до них до сих пор не дошло, что ты — это ты.
— Ну, исходя из твоего признания, осталось подождать три минуты, и тайна века будет раскрыта. Хотя обидно.
— Почему?
— Потому что люди склонны верить глазам, а не сердцу. Я — это я и для меня это важно.
И это правда. Вон, даже Крымова с подругами не может понять, в чем дело и не на шутку напряглась, поглядывая на «незнакомку». Хотя «ботанша» еще может появиться с минуты на минуту. Видимо, поэтому троица девчонок так отчаянно вертят головами по сторонам, кого-то высматривая в толпе студентов.
Но здесь меня явно заметили, и по группам летит шепот.
— Эй, это же она! — узнаю я голос Сашки Гайтаева, друга Ваньки. — Помнишь, Лаврик? Мы видели ее с Птицем в «Трех китах»! Другая Катя!
— Постой. А разве она в нашем универе учится? Я раньше ее точно у нас не видел.
— Сам не пойму. Но если это так, то мы с тобой типичные лошары! А Птиц как всегда молоток, везде успел. Эй, привет, солнце! Ты помнишь нас? Мы встречались как-то в торговом центре. Отлично выглядишь, детка!
Детка? Надо же, как мой статус повысился. Я переглядываюсь с Антоном и вижу, как его глаза смеются.
— Нет, — равнодушно веду плечом, — извини, не помню.
— Но как же так? — изумляется парень. Плечо ему явно понравилось. — Это ведь ты!
Ну, еще бы. Разве можно не запомнить Гайтаева? Да как я могла?
— Я, — не отрицаю, взглянув на парня из-под ресниц. — Но не вы. Мне кажется, те ребята были куда симпатичнее вас. Выше и пошире в плечах. Вот их бы я точно запомнила!
— Браво танцорам! Давайте же еще раз все вместе поблагодарим юрфак за креативность и смелость! А сейчас снова попрошу внимания! — громко озвучивает свою просьбу к присутствующим ведущий праздника — молодой преподаватель политологии. — Сейчас эстафета и право защиты танцевальной чести переходит к физико-математическому факультету! Попрошу выйти на паркет пару под номером шесть! Встречаем новых участников, друзья!
— Ну, Морозов, я пошла. Ни пуха! — подобравшись, пожимаю руку друга, и он мне желает:
— Давай, Катя! Удачи и к черту!
Я хлопаю впередистоящих ребят по плечам, и первые ряды расступаются, выпуская меня на паркет. Вслед тут же летит удивленное:
— Эй, а кто это? Ты ее знаешь?
— Нет. Первый раз вижу. А ты?
— И я не знаю. Может, девчонку на замену пригласили? Вау, смотрите какая хорошенькая! Не то что у юристов и бухгалтеров. Мне наша больше нравится!
— Итак, свой танец, а это будет аргентинское танго, в конкурсе представят Иван Воробышек, — бодро сообщает ведущий, улыбаясь судьям. Оборачивается ко мне, протянув руку, и внезапно теряется. — И, э-э, К-катерина…
Ну да, он, видимо, тоже решил, что я появлюсь в очках, кедах и джинсах.
Толпа замирает в ожидании ответа. Я подхожу к преподавателю и произношу в микрофон, отметая сомнения.
— Катерина Уфимцева, Ярослав Аркадьевич. Я же ваш любимый оппонент в политических спорах, неужели вы успели меня забыть?
Я отхожу от мужчины, становлюсь в центе танцпола и поворачиваюсь лицом к своему факультету, встречая первые звуки музыки.
Женька нам подготовила микс из двух композиций, желая сделать танец необычным и живым. Я слышу мелодию «Сломанного танго», опускаю взгляд и на миг от отчаяния прикрываю глаза, понимая, что то, чего я боялась, произошло.
Ванька не появился. А значит, он не захотел меня даже видеть.
Что ж, буду бороться за победу одна.
— Послушайте, это какая-то ошибка! Вы кого обманываете! Так нечестно! Это не Уфимцева, — возмущенно кричит красотка Снежана… но ее вдруг обрывает уверенное и резкое, раздавшееся со стороны.
— Я так не думаю.
Он. Воробышек. Вышел из толпы, и она расступилась вокруг него, образовав нишу.
На парне черные брюки и темная рубашка, с закатанными по локоть рукавами. Строгие туфли. Длинная челка падает на глаза, делая его синий взгляд почти опасным. Он убирает волосы от лица и сжимает рот в твердую линию, глядя прямо на меня.
Такой знакомый, красивый, родной… и такой недоступный. В глазах усталость, желваки натянуты, он очень собран и, скорее всего, совсем не спал.
Но он все-таки пришел. Пришел!
Сердце колотится как сумасшедшее, и тает сковавший меня лед. Я и сама не подозревала, насколько сильно ждала его. Как думала о нем каждую минуту, боясь больше не увидеть. Наши взгляды встречаются, проникают друг в друга и все уходит на задний план — зрители, судьи, праздник, все!
Остаемся только мы и музыка.
Мы репетировали начало танца десятки раз, но все происходит совсем иначе. Танго — танец-импровизация, танец-разговор и танец-судьба. И я понимаю это, пожалуй, только сейчас, когда в обход всем правилам сама предлагаю партнеру танец.
Я подхожу к Ивану медленно, не сомневаясь ни в одном шаге. Он смотрит жадно, прикипает взглядом к моим губам, когда я на миг останавливаюсь перед ним, но позволяет мне обойти его кругом. Какая у Ваньки красивая развернутая спина. Ткань рубашки обтянула широкие плечи. Я поднимаю руку и провожу по сильному плечу ладонью — очень нежно, словно говорю с ним сердцем, вспоминая, как он нес меня в лесу, как выкрикивал мое имя и как смотрел в полутьме своей спальни, когда раздевал. Спускаю ладонь на сгиб руки, к запястью, касаюсь кончиков пальцев… И, снова взглянув в глаза, ухожу, взметнув в повороте фалды юбки.
Пожалуйста, Воробышек, поверь мне хотя бы еще один танец, и я буду искренна!
Он догоняет меня — Ванька, опустив ладонь на талию, прерывает цепочку шагов и прижимает голой спиной к своей груди, заставляя замереть на месте.
Два удара сердца, всего мгновение, а мы вновь проникли друг в друга, забыв как дышать. Он прижимается теснее, рука ползет ниже, требовательно ложится на живот, и наши бедра описывают чувственный полукруг… Очень смело, но в танго ведет мужчина, и я с готовностью ему подчиняюсь. Оборачиваюсь, обнимаю рукой за шею и отступаю под новым натиском синих глаз.
Наши шаги переплетаются, наши тела так близко, что жар опаляет. Мы рисуем сегодня свой собственный танец, рисунок наших душ, и взгляды говорят громче слов. Воробышек шикарный партнер, но сегодня в смелости я ему не уступаю, отвечая телом на каждое движение, на каждое прикосновение, подводя танец к границе, перешагнув за которую, останется место лишь чувствам.
Умение партнеров слышать друг друга рождается на уровне подсознания. Это счастье — поймать миг единения душ. Редкий миг иной реальности. Только в танго один из самых выразительных элементов — пауза. El alma del tango — душа танго. И сейчас, когда стихла музыка, она полностью обнажена и звенит откровением.
Мой затылок откинут на грудь Воробышка, руки закинуты за голову и обвивают крепкую шею Ваньки. Я стремительно оборачиваюсь, взметнув юбку, приближаюсь к нему и касаюсь ладонью щеки.
«Пожалуйста, верь мне. Верь!»
Тишина паузы, а затем… первые звуки Либертанго — пронзительные, отрывистые, глубокие, пробирающие насквозь. Мы оба ждали его, первая часть танца была лишь прелюдией к разговору, и рука Воробышка жадно проводит по голой спине, заставляя меня ощутить его прикосновение особенно остро. Встретить цепкий взгляд глаз, принять близость лиц, и стремительные шаги по паркету — быстрые, резкие, отчаянные, когда расстояния не существует.
И тем не менее, соло скрипки иглой пронзает сердца, еще ближе соединяя нас. Он и она. Обида и ярость. Надежда и боль. Раскаяние и страсть. Это танго способно вырвать из нас души. Сломать или поднять из руин.
Как жгуче-больно от этого разговора, но он необходим нам как воздух!
Воробышек отрывает меня от пола, и платье разлетается над паркетом алым всполохом наших чувств. Мы расстаемся в танце, отпускаем друг друга, чтобы разойтись по краям круга… Но взгляды не разорвать, и вот мы уже снова встречаемся в быстрых шагах навстречу.
У Ваньки холод в лице, но глаза блестят лихорадочным блеском внутреннего огня, и мне так хочется знать, что же у него на сердце?
Моя нога согнута и прижата к сильному бедру, ладони гладят обнаженную кожу. Мы кружим, скользим по танцполу в этой откровенной связке к финалу — лицом к лицу, близко-близко, пока наши дыхания не смешиваются в одно. Музыка стихает, звучат последние ноты композиции Астора Пьяццоллы… Мы останавливаемся, шумно дыша, чувствуя, как гулко бьются сердца. Смотрим один другому в глаза… и вдруг губы притягиваются к губам словно магнитом в глубоком, безумном поцелуе.
Я люблю его — гибкого, сильного, упрямого и гордого, вот что мне хочется сказать Ваньке, и даже неважно сейчас, услышу ли я когда-нибудь в ответ подобные слова. Поцелуй длится, длится, длится…. А зал странно молчит, словно воспринимает все как продолжение танца.
А может, так оно и есть? Ведь наше танго было от и до правдивым. И я забываюсь и пропадаю в ощущениях последнего близкого мига, в котором существуем только
«мы»…
Что происходит? Возвращение к реальности оглушает. Ванькины руки все еще крепко держат меня у груди.
Но вот он уже очнулся и отпустил.
Наше танго закончилось.
Нас окружают ребята из факультета, оттесняют друг от друга и кричат, что это победа и неважно, что еще остались участники — мы блестяще справились с их надеждами! Ведущий пытается унять сумятицу, но куда там. Воробышек слишком популярный персонаж в университете, что ему дали так просто уйти. А в подобном амплуа его здесь еще не видели.
Да, он слишком хорош. Слишком… для меня. Но он был со мной, после всего не оставил одну, и я никогда этого не забуду. Нам двоим непросто, но слова уже сказаны и возвращения к прошлому нет. Иначе бы он меня не отпустил.
Я ввинчиваюсь в толпу и нахожу опешившего, но счастливого Морозова. Глаза у парня распахнуты, а на лице витает улыбка. Он так же, как все, болел за родной факультет.
— Ну, Уфимцева, я и не подозревал, что ты не только к точным наукам способная. Это было круто! Катя, ну вы даете! Так у вас с Воробышком что, и в самом деле все серьезно? Если честно, то я Ивану не очень доверял.
Я бы тоже хотела ответить Морозову улыбкой, но не могу.
— Было, пока я все не испортила.
— А я думаю, что ты ошибаешься. Это любому здесь ясно.
Я забираю рюкзак и целую парня в щеку.
— Спасибо, Антон! Позвони мне как-нибудь, ладно? Скорее всего, я сюда уже не вернусь…
У главного парадного входа много студентов, после праздника всех ждет вечер с выступлением рок-группы и праздничная вечеринка, и я спешу к неприметной лесенке и дверям в тихом боковом крыле, которыми мало кто пользуется, желая незаметно уйти.
Выйдя на улицу, сажусь на ступеньки, снимаю с ног туфли и надеваю кеды. Прямо на платье натягиваю футболку, а на спину рюкзак. Теперь я снова почти Зубрилка. Осталось умыться, надеть очки… и удержать слезы, которые вот-вот готовы пролиться из глаз. Потому что губы горят, тело помнит, а сердце болит. Сердцу плевать на то, что Катя Уфимцева никогда не плачет и на ее рациональное мышление тоже плевать. Ему хочется просто быть счастливым.
Я ухожу из университета, не оглянувшись. Бреду по старой, заросшей акациями аллее к парку. Долго гуляю улицами, захожу в какие-то магазины — лишь бы быть среди людей, потому что если останусь одна, я сломаюсь.
Я возвращаюсь домой не сразу. И очень удивляюсь, когда меня у подъезда встречают Лялька с Костиком и папа с мамой.
— Ну и где ты была, Катя? — строго спрашивает мама, и папа ей тут же ей вторит эхом, выпятив вместо груди живот и уперев руки в бока.
— Да, где ты была, дочь?
Костик с Лялькой молчат, но по недовольным лицам и так все видно: они тоже хотят знать «где»?
На самом деле время не такое уж позднее, чтобы спрашивать у девятнадцатилетней дочери, где она ходит ранним вечером. И точно не в духе моих вечно занятых родителей. Но сегодня для них не вполне обычный день, хотя у меня совершенно нет настроения об этом думать.
— Гуляла, а что? У нас вроде бы не комендантский час. Я ведь не опоздала?
— Это ты Ивану своему расскажи, какой у нас час, — рычит папа. — Парень тебя везде обыскался! Уже два раза приходил, мы тоже с матерью нервничаем! Катерина, ответь, пожалуйста, что твой телефон делает дома? Нам его что, резинкой к твоему карману пристегивать, чтобы не забывала?
— К-кто приходил? — у меня глохнет голос, а сердце пропускает удар.
— Ванька твой! — фыркает Лялька. — Сказал, что ты пропала, и он тебя нигде не может найти. Тоже мне сыщик. Лопух он, вот кто! Скажи, Котэ?
— Ну-у…
— Лялька, Костик, цыц! Поговорите мне, много вы понимаете! — шикает папа, а я уже не слушаю их, потому что поворачиваюсь и срываюсь на бег.
— Эй, дочка, стой! — кричит вдогонку старший Уфимцев, но разве это может меня остановить? — Да погоди ты, я хоть машину возьму!
Какой там!
Он меня искал? Ванька меня искал?!
Да, он меня искал!
Улица проносится перед глазами пестрой лентой, шумит проспект, я впрыгиваю в отъезжающий автобус, сую кондуктору какие-то деньги, и едва автобус тормозит на нужной остановке, спрыгиваю с подножки и мчусь к знакомому дому, больше ни о чем не думая и не сомневаясь.
Неважно, что я скажу Воробышку, и неважно, что услышу в ответ. Я просто хочу его видеть. Я хочу…
Дверь в квартиру не заперта, и я совершенно не думаю о том, что мне следовало бы позвонить. Мои мысли рвутся к Ваньке, дыхание от быстрого бега разрывает легкие. Я просто распахиваю дверь, влетаю… и застываю на пороге. Умираю в одно мгновение, словно раскрывшая крылья птица, разбившись в полете о стекло.
Кровь отливает от лица, и я, отшатнувшись, приваливаюсь спиной к дверному косяку.
В постели двое. Простыни смяты, Воробышек обнажен, а ноги девчонки скрещены на его бедрах. Мне не нужно видеть их лиц, чтобы понять насколько эти двое увлечены друг другом и процессом. Эти движения ни с чем не спутать.
Сердце отказывается понимать. Заиндевевшее, оно разбивается на части, пронзая душу, зашедшуюся в крике, острыми осколками. Теперь все что мне хочется, это бесследно исчезнуть из этой жизни. Из жизни Воробышка навсегда. Мне так больно, что, кажется, больше никогда не вздохнуть.
Зачем? Зачем он со мной так поступил? Зачем искал? Разве моя ошибка стоит «такого» наказания?!
Нет, это слишком жестко.
Ноги не слушаются, глаза ослепли от слез, пальцы вцепились в ворот футболки. Я заставляю себя выйти из квартиры и только тут, упав плечом на стену и закрыв руками лицо, не могу сдержать горький и раненый всхлип-полустон.
— Катя?! Катенька, что случилось?! Катя!
Ванька. Взлетает по лестнице и в один миг обнимает меня.
— Я здесь, слышишь! Здесь! Что?! — он целует мой висок, лоб, щеки. — Скажи что?!
Я смотрю на него во все глаза, не понимая, что происходит. Отшатываюсь, оглядываюсь в сторону квартиры… и вдруг падаю Ваньке на грудь, сжимая его рубашку непослушными пальцами. Ударив от отчаяния по плечам, ныряю в его тепло, словно в саму жизнь.
— Вань, я думала там ты… Ты!
— Что?! — он изумляется, но вдруг все понимает. — Подожди, Катя! Никуда не уходи!
Мне не хочется его опускать, но я чувствую, как гнев напрягает плечи и руки парня. Вижу, как смыкается линия твердых губ. Он оставляет меня, стремительно входит в квартиру и уже через секунду до меня доносится неясный шум и возмущенное:
— Ванька?! Рехнулся? Какого хрена ты врываешься?! Твою мать, одеться дай! Эй, ты не один здесь живешь, мог бы и позвонить!
— Да лучше бы один, чем с чертовым идиотом! А ты не мог дверь закрыть? Сколько раз просил! А если бы я опоздал?! Ты, придурок!
— Клон, да в чем дело-то хоть объясни?! Ну развлеклись немного с Ленкой. Ты, что ли, у нас святой?
— Да пошел ты…
Воробышек выходит из квартиры, берет меня за руку и ведет за собой на улицу. Нам некуда идти, мы уже встретились, и он обнимает меня прямо здесь — у подъезда, крепко прижав к себе.
Я ничего не могу поделать, за этот день я столько всего пережила, что слезы все текут и текут из глаз, наверняка давно превратив мой макияж «смоки айс» в маску печального Арлекино.
— Тш-ш… Катя, — Ванька целует мои волосы, гладит их рукой, — уже все хорошо, слышишь? Я с тобой. Это мой идиот брат вернулся со спортивных сборов. Он всегда так отмечает свое возвращение. Мы близнецы, разве я тебе не говорил?
— Нет.
— И все равно, как ты могла поверить? А если бы мы разминулись? После всего, Катя, как?
Мне нечего ответить и я только пожимаю плечами, чувствуя, как руки Ваньки еще теснее прижимают меня к груди. Слушаю, как сильно бьется в ней его сердце.
Я и сама не знаю «как». Увидела, и словно умерла.
— Никогда больше не хочу пережить подобное. Это очень больно, Вань.
— Какая же ты у меня глупая, Умка. Разве я смог бы быть с другой, когда был твой на паркете? Твой с самого первого дня.
Мы молчим, радуясь нашей близости.
— Прости, что не выслушал сразу, что не услышал, ты ведь хотела рассказать. Тогда мне казалось, что ты сомневаешься: нужен ли я тебе. А я уже сходил с ума от одной твоей улыбки, от теплого запаха кожи. Ты знаешь, что умеешь смотреть в душу?
Я качаю головой, и Ванька смеется.
— Теперь знаешь. Когда я узнал о споре — взыграла обида. Не мог поверить, что мой Очкастик смог меня так провести. И только потом осознал, что если бы не этот спор, мы с тобой могли никогда не встретиться. Никогда, Умка! А ведь ты была от меня так близко! Ты права, я действительно заносчивый и упрямый, и заслуженно получил щелчок по носу, но я понимал, что не смогу тебя оставить. Никогда не сомневался.
— Правда?
— Да. Мне кажется, тебе придется терпеть меня всю жизнь. Мы — Воробышки, птицы-однолюбы. Гордые, но ревнивые, так что намучаешься еще со мной.
— Ну и пусть.
— Зачем ты ушла после танца, Умка? — спрашивает Ванька. — Словно исчезла! Я никак не мог тебя найти.
— Но ведь ты сам меня отпустил. Я подумала, что все закончилось. Что больше нет и никогда не будет нас.
— Не отпустил. Я собирался подарить тебе цветы.
— Цветы? Мне? — я поднимаю голову и вижу, что глаза Воробышка светятся.
— Да, я знаю, Катя, что все испортил. Что ни к черту из меня романтик. Но ничего лучше я придумать не смог, хотя не спал всю ночь. Решил: подарю тебе цветы и пошел этот спор куда подальше. Ведь ты уже моя, пусть все знают. Чуть не опоздал, выбирая букет. Всё оказывалось не тем, не для тебя. Хотел подарить после танца, попросил парней подержать… — Ванька улыбается. — Видела бы ты их лица в тот момент.
Я тоже улыбаюсь в ответ.
— Я представляю. И где же букет?
— Не помню, — вздыхает Воробышек. — Потерял, пока тебя искал. И теперь мне нечем поздравить свою девушку с Днем рождения.
Он поднимает руку, проводит пальцем по моей щеке, и вдруг становится серьезным.
— С Днем рождения, Умка! Прости, что не сказал сразу, как только понял — еще там, под звездами. Я люблю тебя. Хочу, чтобы ты знала: ты всегда будешь для меня особенной.
Я тоже его люблю. Очень люблю! Обнимаю, целую губы и глажу затылок моего Воробышка.
— Дурачок ты, Ванька. Как есть Иванушка-дурачок! Не нужны мне никакие цветы.
— Что ж, отличная мы с тобой парочка — Умка-премудрая да Иванушка. Только насчет цветов я не согласен и прямо сейчас думаю, как все исправить.
— Вань?
— М-м?
— Что мы здесь стоим? Поехали ко мне домой. Дома ждет стол. Познакомишься с родителями по-человечески, они у меня хорошие. Да и Сема по тебе соскучился. Поехали, Вань! Все равно у тебя дома брат с Ленкой. Вдруг у них по-настоящему?
Ванька хмыкает.
— Уверен, что завтра Даня и не вспомнит, как ее звали. Первый раз, что ли.
— Грустно, — вздыхаю я.
— Ну, почему, — Воробышек криво приподнимает уголок рта. — А по-моему, им очень даже весело.
Я пихаю Ваньку плечом, и мы смеемся.
— Слушай, Умка, я тут подумал: а не одолжить ли мне у тебя Семена на денек?
— Зачем?
— Может, мне его брату в постель подложить, чтобы он снова на сборы уехал? Я ведь теперь без тебя не могу!