Глава 11

— Елисей Святославович, это я, Егорка! Тут… Тут Матрёшку покалечили!

Слова мальчишки влупили по ушам не хуже раската грома. В трубке раздавались всхлипы, какой-то шум на заднем плане и приглушенные команды Гордея. Я почувствовал, как внутри что-то дёрнулось.

— Насколько сильно покалечили? — спросил я.

— Ну-у-у, я не знаю. Поцарапана вроде, побита и рука ещё…

— Скоро буду! — я смахнул на сброс вызова.

Ядрёна медь! Только этого не хватало.

— Кирилл Матвеевич, прошу прощения, но мне нужно срочно ехать, — сказал я Морозову. — Дома возникли неприятности.

— Может, нужна помощь? — спросил Морозов. — Всё, что в моих силах…

— Благодарю вас за беспокойство, но думаю, что справимся сами. Наш договор в силе, бумаги я могу забрать сейчас?

Декан Тайного Дознания только кивнул в ответ. В его глазах промелькнуло сочувствие. В мире боярских родов слуги являются частью Дома. А бить по Дому в открытую означало объявление войны владельцу.

И кто же осмелился напасть на слугу Ярославских?

Вскоре он передал мне мой экземпляр договора и сказал, чтобы я держал его в курсе происходящего. И если понадобится помощь рода Морозовых, то я всегда могу за ней обратиться.

Я от души поблагодарил за подобные слова. В самом деле они многого стоят! Ведь это не просто любезность, а слова самого родоначальника!

Вскоре я вылетел из лаборатории, на ходу махнув лаборантам. Степан Борозда как раз выходил из душа и вытирал мокрую шевелюру полотенцем. Вид у него был благостный — эликсир начал отпускать, погружая организм в приятную негу расслабленности. Вскоре ему захочется спать. Организм потребует восстановления в полной мере.

— Ваша Милость? — Степан замер, увидев моё лицо. — Что случилось?

— Одевайся. Мы едем домой, — отрезал я.

Мы долетели до ворот поместья Ярославских за рекордные двадцать минут. Мой водитель вёл «Тигра» так, словно за нами гнались твари Опасных земель. Степан, как я и предсказывал, «поплыл» почти сразу.

Действие моего эликсира имело одну побочку: после запредельного выброса сил наступал сон. Организм просто вырубался, чтобы восстановить сожженные ресурсы. Борозда храпел на заднем сиденье так, что стекла вибрировали, а я сидел на переднем, сжимая кулаки и глядя на проносящиеся мимо огни вечерней Москвы.

В моей прошлой жизни нападение на подопечных я никому не спускал. Бывало, что приходилось ломать кости особо непонятливым и дерзким. Ведь старшие всегда в ответе за тех, кого учат.

Здесь, в шкуре боярского сына, мне приходилось играть по местным правилам, но это не значило, что я стал добрее. Наоборот, молодая кровь Ярославского, смешанная с опытом старого охотника, выдавала порой гремучую смесь.

Едва машина затормозила у крыльца, я выскочил наружу. Гордей стоял у лестницы, копаясь в планшете. Егорка сидел на нижней ступеньке, прижимая к себе Задиру. Кот, чувствуя общее напряжение, не ворчал, а лишь тревожно поводил ушами.

— Где она? — спросил я Гордея.

— В комнате прислуги, Елисей Святославович. Василий Пантелеевич уже возле неё.

Я взлетел на второй этаж. Небольшая комната Матрёшки была светлой и обычно пахла лавандой и свежим бельем, но сейчас здесь повис дух лекарственных настоек.

Матрёна лежала на кровати под одеялом. На лбу красовалась белая повязка, сквозь которую проступило бурое пятно. Левая щека распухла, глаз подбит, на скуле ссадина, губа разбита. Ещё и рука на перевязи.

Вот же ядрёна медь!

И кто же покусился на девчонку-то? У кого хватило жестокости на такое?

Она выглядела такой маленькой и беззащитной в своей постели, что у меня на миг перехватило дыхание. Моя егоза. Моя назойливая, верная, вечно ноющая невпопад горничная.

Рядом на стуле сидел Василий Пантелеич. Старый лекарь сосредоточенно протирал скальпель спиртом, хотя, судя по всему, хирургия уже не требовалась.

— Как она, док? — я подошел вплотную, стараясь не шуметь.

— Жить будет, — проворчал Пантелеич, поправляя очки. — Но помяли девку знатно. Множественные ушибы мягких тканей, сотрясение легкой степени. И, судя по всему, трещина в нижнем ребре. Думал, что на руке перелом, но всё обошлось, только синяки и ушибы.

Я присел на край кровати. Матрёшка приоткрыла правый глаз — левый заплыл и превратился в узкую щелочку. Увидев меня, она попыталась улыбнуться, но тут же поморщилась от боли.

— Барин… — прошелестела она. — Сметану… не донесла. Простите… разбилась банка-то. Прямо в снег вылилась…

— К черту сметану, Матрён, — я осторожно взял её за руку. Рука была холодной и мелко подрагивала. — Рассказывай. Кто это сделал?

— Не видела я, Елисей Святославович, — она вздохнула, и этот вздох отозвался свистом в груди. — Пошла в магазин, что на углу нашего квартала. Вечер уже был, фонари горят. Только свернула в переулок, как сзади — хлоп! Повалили в сугроб, ткнули лицом в снег. И начали пинать. Молча, барин. Страшно так… Ни слова не сказали. А потом, когда я уже почти сознание потеряла, услышала, как машина взревела. Очухалась, а рядом никого. Только люди сбежались, помогли подняться. Проводили…

— Машина какая? — подал голос Гордей из дверного проема.

— Черная… — Матрёшка закрыла глаза. — Без номеров. Ребята, что подбежали, сказали, что трое их было. Прыгнули в салон и были таковы.

— Василий Пантелеич, — я повернулся к лекарю. — Сделайте всё, что нужно. Лучшие мази, лучшие восстанавливающие эликсиры. Счёт не имеет значения. Она должна встать на ноги как можно скорее.

— Не учите ученого, боярич, — хмыкнул старик. — Уже вкачал ей стабилизатор. До свадьбы заживет.

— Да? — Матрёшка вдруг слабо хихикнула, не открывая глаз. — А если я завтра замуж соберусь?

— Тогда и до развода ранки не затянутся с твоим-то характером, — парировал Пантелеич. — Ладно, тебе покой нужен. Лежи давай, отдыхай. Елисей Святославович, вам тоже лучше оставить пока Матрёну в покое.

Я поднялся, жестом приглашая Гордея выйти. Мы вышли в коридор.

— Сделай мне записи с камер, — проговори я. — Все, что есть. Периметр, угловые дома, выезды из квартала.

— Уже в работе, Ваша Милость, — Гордей только что не козырнул. — Через десять минут всё будет у вас на мониторе.

— Жду в комнате.

Вскоре я сидел перед экраном, вглядываясь в зернистое изображение. Система безопасности Ярославских была предметом гордости отца, и не зря. Камеры стояли в кварталах Ярославских повсюду.

Вот она, Матрёшка. Идет вприпрыжку, размахивая пустой сумкой. Веселая, беззаботная. Сворачивает в проулок, заходит в магазин, выходит. И тут же выныривает черный седан. Глухая тонировка, номеров и вправду нет. Вместо них пустые рамки. Из дверей выскочили трое в темных куртках и надвинутых на глаза шапках.

Всё заняло сорок секунд. Напали, сбили с ног, пинали по ребрам и спине. В основном били только по телу. А как же голова? Откуда рана? Вскользь прилетело?

Потом прыгнули в машину и умчались вдаль.

Машина приехала с севера, со стороны промзоны, а ушла на юг и растворилась в вечернем потоке на МКАДе.

Я откинулся на спинку кресла, потирая переносицу.

Это ни хрена не ограбление. Из сумки Матрёшки даже кошелек не вытащили. Это было… предупреждение! Классика жанра. В моей «прошлой» России, в лихие девяностые, так делали рэкетиры. Когда хозяин точки упирался и не хотел платить за крышу, они не жгли ларек сразу. Они находили кого-то из близких: жену, сестру, родственницу. А после наглядно объясняли, что правила жизни изменились. И если «коммерс не въезжал в предъяву» с первого раза, то тогда в один прекрасный день мог вовсе не проснуться.

Блин, вот Матрёшку и использовали в качестве подобного предупреждения. Точно ударили, суки! Прямо в сердечко укололи.

Матрёшка опекала меня с первого дня моего появления в этом теле. Она была со мной, когда я валялся в бессознательном состоянии после удара Косматова. Она бегала вокруг меня, когда я восстанавливался. Все в особняке и за его пределами знали: эта девчонка — мой «хвостик».

Значит, били по мне. Но кто?

Романовы? Слишком мелко для императорской крови, они бы ударили иначе. А это похоже больше как раз на беспредел. На тех, кто действует втихаря или пытается взять на страх. На гвардейцев не полезли, взяли в качестве жертвы девчонку. Нет, надо всё-таки научить её защищаться. Пусть вместе с Егоркой тренируется.

— Гордей, — я вызвал безопасника. — Степан проснулся?

— Должен был, Ваша Милость. И так уже битый час харю плющит.

— Веди его сюда. И вели заварить самый крепкий кофе, какой только найдется на кухне. Чтобы глаза из орбит вылезли.

Через пять минут в кабинет ввалился Борозда. Выглядел он так, словно его только что достали из-под завала: волосы дыбом, лицо помятое, в руках — огромная кружка, от которой валил пар.

— Садись, Степа, — я указал на стул рядом. — Смотри кино.

Я запустил видео с камер, увеличил масштаб, когда нападавшие запрыгивали в машину. В одном кадре, на долю секунды, один из них обернулся. Шапка чуть сползла, и свет фонаря выхватил худощавое лицо с острыми скулами.

Степан поперхнулся кофе. Он закашлялся, поставил кружку на стол и ткнул пальцем в экран.

— Назад… Ваша Милость, чуть назад мотаните! Вот здесь! Укрупните морду этого хмыря!

Я выполнил просьбу. Лицо на экране застыло в пиксельной маске. Я попытался улучшить изображение, но расстояние было безжалостно.

— Сиплый, — прошептал Степан, и его кулаки сжались. — Это же Васька Сиплый. Шестерка из банды Миши Костра.

— Миша Костёр? — я прищурился. — А кто это? Слушай, а это не начальник тех засранцев, которые за вами в Балашиху приезжали?

— Он самый, — Борозда сплюнул на пол, тут же виновато глянул на меня и растер подошвой. — Редкостная мразь. Мы с пацанами… ну, когда еще вольными были… перешли ему дорогу. Перехватили один жирный заказ. Костёр тогда обещал каждому из нас кишки на заборе развесить. Видать, прознал, что мы теперь под вашим крылом окопались, и решил вот так напомнить о себе.

Я хрустнул пальцами. Вот оно как…

— Значит, Миша Костёр решил, что может безнаказанно пинать моих людей на моей земле? — я подошел к окну. — Решил, что Ярославские — это удобная мишень для его бандитских понтов?

Я повернулся к Степану.

— Степан, ты говорил, что готов служить мне до гроба.

— Готов, господин! — Борозда вскочил, мгновенно растеряв остатки сонливости.

— Елисей Святославович, — Гордей нахмурился, поняв, что я задумал. — Может, стоит официально? Подать жалобу в полицию? Нападение на слугу боярского рода это серьёзно.

Я посмотрел на него так, что безопасник невольно отвел взгляд. Он сам нашёл врагов наёмников, которые стали потом моими слугами, так что в некотором роде ответственен за нападение на Матрёшку. Конечно, я не собираюсь его в этом упрекать, но перечить мне он не может!

— Нет, Гордей. Полиция тут вряд ли нам поможет. Мы будем действовать также, как и эти ребята. Пусть знают, что за кровь всегда платили кровью. Васька Сиплый… Что же… я покажу ему и его близким, как нападать на слуг рода Ярославских.

— Но…

— Хорошо, Гордей! — я прервал бывшего начальника СБ. — Так и быть. Степан… Кстати, а ты знаешь, где этих ребят можно найти?

— Ну, они почти всегда тусуются по вечерам в бильярдной на Измайловской.

Я усмехнулся:

— Что же, давненько не держал в руках я кия.

— Елисей Святославович, вы же не собираетесь… — проговорил Степан.

— Собираюсь сыграть партеечку, что в этом плохого?

— Плохо то, как вы это говорите, — пробурчал Гордей.

— Значит, Измайловская, — я задумчиво побарабанил пальцами по краю дубового стола. — Старый добрый восток столицы. Бильярдная, говоришь?

— Да, Ваша Милость, — хрипло подтвердил он. — Клуб называется «Двенадцать шаров». Местечко, забитое за Мишей. Костёр там типа в авторитете, его шестерки там постоянно ошиваются. Сиплый точно там будет. Он бильярд любит больше, чем родную мамку. Гордится, гад, своим «верным глазом».

Я встал, поправил манжеты. Внутри меня, под слоями воспитания боярского сына, утробно рыкнул старый ведарь. В моей прошлой жизни охотника на оборотней было одно правило: если тварь зашла на твою территорию и тронула людей — она должна сдохнуть. И желательно сдохнуть так, чтобы остальные её сородичи ещё неделю срались при упоминании твоего имени.

Матрёшка. Девчонка, которая выхаживала меня, когда я был овощем. Девчонка, которая поёт свои дурацкие песни и печёт лучшие в мире пироги. Они пинали её ногами в снегу. Трое здоровых лбов и одну безоружную девчонку!

Я повернулся к Гордею.

— Гордей Иванович, ты как насчет того, чтобы вспомнить молодость и заглянуть в сомнительное заведение?

Начальник моей личной гвардии вымучено улыбнулся. Его кулаки, размером с хорошую дыню, сжались с характерным хрустом.

— С огромным удовольствием, Ваша Милость. Давненько я не бывал на Измайловской. Говорят, там воздух особенно… располагает к воспитательной работе.

— Вот и славно. Машину подадим к черному ходу. Оружие не светить, но быть в полной готовности. Едем вдвоем. Лишний шум нам ни к чему, а вдвоем мы этот гадюшник размотаем, если потребуется.

Ночная Москва пролетала за окнами бронированного «Тигра» смазанными неоновыми полосами. Мы прошли по выделенке, игнорируя камеры и знаки. Гордей уверенно крутил руль, я же сидел на пассажирском сиденье, проверяя, как боевой нож выходит из ножен. Тихий шорох стали успокаивал.

— Елисей Святославович, — подал голос Гордей, не отрывая взгляда от дороги. — А если там сам Костёр будет? Это серьезный человек в определенных кругах. За ним стоят не только наемники, но и кое-кто из дворянства средней руки. Те, кому не зазорно пачкать руки в теневых схемах.

— Тем лучше, Гордей. Одним махом решим две проблемы. Если Костёр решил, что Ярославские — это мягкая булочка, которую можно куснуть за завтраком, то я ему устрою несварение желудка.

Измайлово встретило нас типичной для спальных районов серостью и запахом подмерзшей пыли. «Двенадцать шаров» обнаружились быстро. Вывеска мигала тусклым светом. У входа курили двое — классические «быки» в кожаных куртках, с лицами, не отягощёнными интеллектом.

Мы вышли из машины. Я накинул капюшон. Гордей расправил плечи, становясь в два раза шире.

— Господа, закрыто сегодня, — бросил один из охранников, сплевывая под ноги. — Частный вечер, тут важные люди отдыхают.

Гордей даже не замедлил шаг. Он подошел к наглецу и положил руку ему на плечо.

— Важные люди — это мы, — тихо, почти ласково произнес Гордей. — А вы сейчас сделаете вид, что ослепли и оглохли. Или я вам помогу сменить профессию на «безногого попрошайку».

Второй охранник дернулся было к карману, но я оказался быстрее. Рывок сработал идеально. Я материализовался рядом с ним, и кончик моего пальца коснулся точки на его шее. Короткий тычок — и парень обмяк, сползая по стенке. Первый даже не успел вякнуть, как Гордей аккуратно впечатал затылком в кирпичную кладку.

Чисто. Без шума и пыли.

Мы спустились вниз. Внутри бильярдной было накурено так, что хоть топор вешай. Классика мужского клуба, круче только место отдыха в гараже. А так… Несколько столов с зеленым сукном, приглушенный свет ламп-абажуров, негромкий стук шаров и ленивый треп.

В дальнем конце зала, у стола, собралась компания. Человек шесть. А в центре находился тот самый Сиплый, которого мы видели по камере. Худощавый, жилистый, с неприятной ухмылочкой. Он как раз прицеливался, готовясь загнать «свояка» в лузу.

Я снял капюшон и пошел через зал. Гордей следовал в двух шагах позади. Я врубил ярь и передавал в пространство такую мощную волну угрозы, что игроки за соседними столами вжимали головы в плечи и откладывали кии.

— Хороший удар, — громко сказал я, останавливаясь в паре метров от Сиплого. — Но стойка у тебя, парень, дерьмовая. Центр тяжести завален, локоть гуляет. Скажи, ты когда девчонку в сугробе пинал, то такая же хреновая стойка была?

Сиплый замер. Вся компания за столом обернулась. Нас было всего двое, так что они заметно расслабились. Рановато…

— Ты кто еще такой, фраер? — Сиплый выпрямился, небрежно опираясь на кий. — Жить надоело или адрес перепутал?

— Я тот, кто пришел спросить за Матрёшку. Помнишь такую? Маленькая, в розовом пуховике. Сметану несла. Не донесла…

Лицо Сиплого на мгновение дрогнуло. В глазах мелькнуло узнавание, а за ним — страх. Но рядом были дружки, и он решил поиграть в крутого.

— А-а-а, так ты за той подстилкой боярской пришел? — он издевательски заржал, оглядываясь на своих. — Слышь, пацаны, рыцарь приперся! На белом коне прискакал! Ну и что ты нам сделаешь, щегол? Нас тут шестеро, а вас всего двое.

— Нас вполне достаточно, чтобы размотать тебя и твоих дружков, — спокойно ответил я. — Гордей, сделай погромче музыку, чтобы веселее было.

Гордей повернулся к стойке бара и выкрутил регулятор на музыкальном центре. Взвыли гитарные рифы рока. Остальные игроки в зале, почуяв запах жареного, поспешили забиться в дальние углы.

— Ну всё, пацаны, валите их! — взвизгнул Сиплый, отбрасывая кий и выхватывая из-за пояса нож.

Двое здоровяков из его компании рванули на Гордея. Это была ошибка. Гордей даже не стал использовать живицу. Первый получил сокрушительный удар в челюсть и пролетел через соседний бильярдный стол, ломая борта и разбрасывая шары. Второго Гордей перехватил за руку, развернул и с хрустом впечатал хлебалом в стену.

Я занялся остальными.

Трое парней бросились на меня. Один попытался ударить пепельницей, двое других решили задавить массой.

«Скольжение».

Я просочился между ними, как песок сквозь пальцы. Удар локтем попал в кадык первому, тот захрипел, хватаясь за горло. Пепельница покатилась по полу. Подсечка прошла второму, и парень с грохотом повалился вслед за пепельницей. Третий успел выхватить кастет, но я перехватил его кулак и резко дернул вверх. Ещё и добавил под локоть.

Хрусть!

Плечевой сустав вышел из чашечки. Парень закричал, упал на колени. Коленом в лоб я выключил звук.

Сиплый остался один. Сбежать не получится — все пути-выходы перерезаны. Он попятился к стене, выставив перед собой нож. Весь его гонор испарился. Да, дружок, это тебе не беззащитную девчонку пинать! Теперь перед тобой хищник, который пришел за добычей!

— Стой… стой! Ты не понимаешь! Нам Костёр приказал! Мы чисто исполнители! — заскулил он, водя лезвием из стороны в сторону.

— Исполняли, значит? — я подобрал кий со стола. — А когда вы её пинали, вы тоже просто «исполняли»? А ведь ей было больно, Сиплый. Очень больно.

Я выбил нож из его руки. Сиплый вскрикнул, баюкая отбитую кисть.

— Ты обещал переломать им руки и ноги, Елисей Святославович, — напомнил Гордей, подходя сзади и вытирая разбитые костяшки платком.

— А я всегда держу свои обещания, — кивнул я. — Пока я займусь этим, не мог бы подсобить с остальными?

— С превеликим удовольствием, — ответил Гордей и направился в сторону остальных.

Я взял Сиплого за шиворот и швырнул на бильярдный стол. Тот попытался вырваться, но я прижал его к сукну, надавив коленом.

— Это за правую руку Матрёны, — сказал я и резко ударил по конечности.

Треск кости прозвучал как выстрел. Сиплый закричал так, что на потолке задрожали лампы.

— Это за левую.

Ещё один хруст. Вопли стали невыносимыми.

— А теперь ноги. Чтобы ты больше не мог подкрадываться к девчонкам со спины.

Я сработал методично и хладнокровно. Мой внутренний ведарь был удовлетворен. Вряд ли это был садизм. На мой взгляд это была высшая форма справедливости в этом мире. Око за око. Зуб за зуб. Рука за руку.

Когда я закончил, Сиплый был далеко не таким грозным, как в начале беседы. Его дружки валялись вокруг в не менее плачевном состоянии. Гордей постарался на славу — у каждого из них теперь была как минимум одна лишняя степень свободы в конечностях.

Я бросил обломанный кий на пол и повернулся к выходу. По пути взглянул на других посетителей:

— Господа, вызовите им «Скорую», пожалуйста. Пусть лекари попрактикуются в сборке пазлов.

Мы вышли из подвала. Ночной воздух Измайлово показался мне удивительно свежим. Гнев утих, оставив после себя холодную пустоту и чувство выполненного долга.

— Ваша Милость, — подал голос Гордей, когда мы садились в машину. — Костёр этого не простит. Он завтра же узнает, кто разгромил его любимую бильярдную.

— Я на это и рассчитываю, Гордей, — я завел двигатель. — Пусть знает. Пусть все они знают! Ярославские не будут терпеть обиды. И если Миша Костёр захочет занять место в моем списке… что ж, я с удовольствием вычеркну его имя.