Глава 8

В бизнес-центре «Кормакс», что комфортно расположился на окраине Москвы, жизнь текла своим чередом. Офисные угодья главы центра Михаила Валерьяновича Костромарова занимали весь верхний этаж высотки.

Костромаров был человеком серьезным. Бизнесмен, теневой делец, поставщик наемников, решала. В преступном мире его знали под именем Мишка Костёр. Отчасти так называли из-за фамилии, а отчасти из-за любви наблюдать за сожжением своих врагов в крематории. Причём зачастую в гробах на горелках оказывались вполне себе живые люди.

Но, для большинства людей он был именно бизнесменом. И с ним не брезговали сотрудничать даже аристократы высшего звена. Офис соответствовал статусу владельца: тонированные панорамные окна, дорогой минимализм в интерьере, кожа, стекло и сталь.

В просторной приемной, за стойкой из белого мрамора, сидела Анжела — девушка-хостес с ногами от ушей и такой шикарной фигурой, ради которой мужчины обычно совершают глупости. Она орудовала пилкой для ногтей и иногда бросала взгляды в пустующий коридор.

В конце коридора в кресле за столом покачивался Степан. Суровый, квадратный охранник, которого в своё время с треском выперли из отряда полиции особого назначения за нехватку гуманизма и излишнюю, даже для их стандартов, жестокость при задержаниях. Степан был похож на бульдога, которому забыли дать команду «вольно».

Двери лифта бесшумно разъехались. И именно к Степану подошёл сперва маленький мальчик. На вид ему было не больше десяти лет. Обычный пацаненок: взъерошенные волосы, курточка не по размеру, слегка бледное лицо. Степан было сделал стойку и собрался развернуть мелкого засранца, но… Мальчик что-то начал говорить, и охранник сник.

Глаза Степана сначала опустились с лица мальчика на собственные колени. Потом мускулистые плечи обвисли, а затем и голова опустилась на сложенные руки.

Мальчик едва заметно улыбнулся и деловито прошел мимо Анжелы. Его шаги по дорогому ковролину были беззвучными, как у тени.

Ребёнок подошел к гостевой зоне и спокойно уселся на широкий кожаный диван. Он закинул ногу на ногу и, потянувшись к круглому стеклянному столику, стянул глянцевый журнал.

Анжела моргнула, оторвавшись от пилочки. Она посмотрела на ребенка, потом перевела взгляд на лифт, ожидая увидеть запыхавшихся родителей. Но лифт был пуст. Двери закрылись.

Мальчик тем временем перевернул страницу журнала, увлеченно разглядывая картинки с дорогими яхтами, и принялся болтать ногами. А потом, тоненьким детским голоском начал напевать:

— На далёком севере… Эскимосы бегали. Эскимосы бегали. За моржой.

Анжела нахмурилась. Песенка была совершенно нелепой для этого места. Тут встречались бояре, дворяне, люди из высших кругов, а какой-то мальчик сидел и напевал дурацкую песенку.

Кто это? Почему он здесь? С кем он пришёл? Девушка встала из-за своей стойки, поправляя обтягивающую юбку.

— Эскимос моржу поймал, — продолжал беззаботно выводить мальчишка, переворачивая очередную страницу. — И вонзил ей в грудь кинжал. И вонзил ей в грудь кинжал… Глыбако. Или не в грудь, а в шею?

Хостес поежилась. От последних строчек почему-то повеяло могильным холодом, несмотря на хорошую систему отопления в офисе. Она перевела взгляд на пост охраны, ожидая, что Степан сейчас гаркнет на сорванца и вышвырнет его за дверь.

Но Степан молчал.

Анжела присмотрелась к посту охраны и почувствовала, как по спине побежали неприятные мурашки. Здоровенный экс-мент сидел, уронив голову на скрещенные руки. Его широкие плечи мелко содрогались.

Он плакал. Беззвучно, как плачут люди, кто крайне редко это делает.

Анжела никогда в жизни не видела, чтобы Степан проявлял хоть какие-то эмоции, кроме агрессии к напарникам или вежливости по отношению к посетителям. А тут целая истерика.

Что с ним случилось? И почему этот странный ребенок сидит здесь, словно у себя дома?

Девушка поцокала каблуками пока шла к дивану.

— Эй, мальчик, — она постаралась придать голосу максимально ласковые интонации. — А что ты здесь делаешь?

Мальчик опустил журнал. Его глаза, удивительно темные, почти чёрные, уставились на девушку.

— Тётя, ты что, глупая? — совершенно серьезно ответил ребенок. — Я тут журнал читаю и песенку пою. Чего неясно-то?

Анжела опешила от такой наглости.

— А ты… ты с кем-то пришёл? Где твои мама или папа?

— Нет, я сам по себе, — мальчик пожал плечами и отбросил журнал на стеклянную столешницу. — Мне нужно встретиться с вашим самым главным начальником! Самым важным и толстым!

Он смешно надул щеки, пытаясь изобразить необъятного человека, и развел руки в стороны.

— Но наш начальник не толстый, — механически поправила девушка, окончательно сбитая с толку.

— Да? — мальчик искренне удивился, его брови поползли вверх. — А я думал, что все начальники толстые. В книжках их так рисуют.

Он легко спрыгнул с дивана и подошел к Анжеле почти вплотную. Девушка инстинктивно сделала полшага назад. От ребенка странно пахло. Не конфетами или детским шампунем, нет. От него пахло свежевскопанной землей.

— Знаешь, а ты красивая! А вот я умею гадать по ладошке, — вдруг лучезарно улыбнулся мальчик. — Хочешь, тебе погадаю?

Анжела нервно сглотнула.

— Погадаешь? А ты… ты уже нашему охраннику гадал? — она покосилась на всё еще содрогающегося Степана.

— Ну да, — мальчик вздохнул, сунув руки в карманы куртки. — Правда, я сказал ему не про будущее, а про прошлое. И он почему-то заревел. Я не хотел, честное слово, но он заплакал, когда я ему рассказал про утёнка.

— Какого утёнка? — не поняла Анжела. Абсурдность ситуации ломала ей мозг.

— Того самого, которому он свернул шею, когда ему было пять лет, — голос ребенка стал неприятным, скрипучим. — Желтый пушистый комочек. Он тогда сжал руки слишком сильно. И этот утёнок… он никогда не простит Степану этой нелепой смерти. И те люди, которых он потом калечил в камерах, его тоже не простят. Поэтому ему стало очень грустно. И неприятно.

Девушка почувствовала, как волоски на затылке встали дыбом. Откуда мальчик мог знать такие подробности?

Мальчик протянул руку, и прежде чем Анжела успела отдернуть свою, его мягкие пальцы обхватили её запястье. Он перевернул её ладонь вверх.

— Давай посмотрим, что у тебя тут, тётя, — проворковал он. Его темные глаза сузились, как будто и в самом деле изучали линии на коже. — Ох, как интересно. Тебя ведь в детстве сильно обидели, да? Мама с папой очень любили пить горькую воду. И когда деньги закончились, они просто продали тебя другим людям. Тем, которые тебя и воспитали. Заставили быть красивой, чтобы потом продавать подороже. Грустная линия жизни. Очень грустная.

Анжела побледнела так, что эта бледность стала заметна через слой тоналки. Её губы задрожали. Это была её сокровенная тайна, о которой не знал никто в этом городе. Никто, кроме Костомарова, который вывез из далёкого городка и пристроил красивую девушку на роль секретаря с оказанием сексуальных услуг шефу.

— Зато она у тебя короткая и скоро оборвётся, — мальчик поднял на неё взгляд и улыбнулся. — Ты вскорости умрешь от попадания скрепки. Прямо вот сюда.

Он быстро поднял другую руку и дотронулся пальцем до её шее, чуть ниже уха, прямо над пульсирующей сонной артерией.

Анжела испуганно вскрикнула, отдернула руку и отскочила от непонятного мальчика, словно от ядовитой змеи. Её сердце подпрыгнуло и начало колотиться где-то в горле.

Мальчик заливисто рассмеялся.

— Шучу я, шучу! — он замахал руками. — И вовсе не от скрепки ты примешь смерть. Но совсем скоро. А теперь…

Его смех оборвался. Глаза потемнели до невозможности, даже белки пропали.

— Позвони своему начальнику, пусть меня встретит. Или сама проводи меня к нему — поживёшь подольше. Ну, где он тут у вас обитает?

Анжела, не в силах оторвать взгляд от непонятного и поэтому жутковатого ребенка, попятилась к стойке ресепшена. Её руки тряслись, когда нащупала интерком. Словно зачарованная она нажала кнопку вызова.

— Михаил Валерьянович… — её голос дрогнул. — Тут… тут к вам пришел мальчик…

— Какой еще мальчик, Анжела⁈ — раздался из динамика недовольный басок Костромарова. — Ты там в дуб впилилась? Гони его в шею, я занят!

Когда секретарша услышала этот недовольный голос, то вспомнила, как слышала похожие голоса раньше. Как они сердились, кричали, угрожали. Как приносили с собой боль. Эмоции накрыли с головой. Анжела закрыла лицо руками и громко разрыдалась.

— Что за цирк⁈ — рявкнул Костромаров.

Дубовая дверь распахнулась с такой силой, что ударилась об ограничитель. На пороге появился Михаил Валерьянович — крепкий мужчина в дорогом костюме, с жестким взглядом и сединой на висках.

Он выскочил в приемную, готовый разносить всех на атомы.

— Анжела, какого хрена ты тут разводишь сырость⁈ Что происхо…

Он осекся. В приемной за своей стойкой находилась рыдающая навзрыд секретарша и сидел, уткнувшись в стол, Степан. Никакого мальчика нигде не было. Костромаров окинул взглядом просторное помещение. Пусто.

— Идиоты, — прошипел он. — Степан, мать твою, ты что, спишь на посту⁈ Совсем распустились? Чёрт бы вас всех побрал!

Степан никак не среагировал. Массивные плечи продолжали сотрясаться. Анжела тоже никак не могла успокоиться.

— Да что с вами твориться? Психи, мать вашу! Поувольняю всех к едрене фене!

Бизнесмен круто развернулся и вернулся в свой кабинет, с треском захлопнул за собой тяжелую дверь.

Костромаров прошел к своему столу и замер.

В его кресле руководителя сидел тот самый мальчик. Ребенок, болтая ногами в воздухе, с любопытством крутил в руках дорогую модель испанского галеона, которая всегда стояла на столе в качестве украшения.

— Осторожнее, мачту не сломай, — чисто на автомате, опешив от наглости, выдавил Костромаров. А затем до него дошло. — Ты как сюда попал, щенок⁈ Как ты вообще прошел мимо охраны⁈

Мальчик аккуратно поставил кораблик на стол, сложил руки на животе и посмотрел на мужчину.

— Как зашёл? Так в двери! У вас тут не заперто, Михаил Валерьянович, — спокойно ответил ребенок. — А охрана ваша сейчас немного занята. Вспоминает детство.

Костромаров сузил глаза. Он был человеком, привыкшим к угрозам, к конкурентам, к крови. Но этот пацан, сидящий в его кресле, вызывал странное, иррациональное чувство опасности.

— Чего тебе надо? Кто тебя прислал? Конкуренты? — Костромаров шагнул к столу и навис над ребенком.

— Меня никто не присылал. Я пришел сам, — мальчик чуть склонил голову набок. — Я пришел, потому что видел интересное кино. Я видел, как четырех ваших очень суровых дяденек… избил один молодой дядя. Причем избил легко. Помните таких? Они ещё приехали за другими дядями в Балашиху.

Михаил Валерьянович дернулся. Четыре человека в самом деле оказались покалеченными на выезде. И ведь сигнал о скрывающемся Борозде с компаньонами получен из надёжного источника. А потом… Его людей избили и чуть не расстреляли.

И вот теперь какой-то сопляк сидит в его кресле и говорит об этом так, словно пересказывает сюжет весёлого мультика.

— Ты… откуда ты знаешь про Борозду? Кто тот пацан? — процедил Костромаров, чувствуя, как рука сама тянется к скрытой под столешницей кнопке вызова СБ.

— Этот юноша — Елисей Ярославский, — мальчик улыбнулся, показав ровные зубки. — И он забрал ваших людей себе. Но я пришел, чтобы сказать, что могу помочь вам в этом вопросе. Мы можем наказать выскочку.

Костромаров смотрел на пацана секунд пять. А затем напряжение прорвалось. Он откинул голову и рассмеялся. Громко, хрипло, искренне веселясь.

— Помочь⁈ Ты? Мне⁈ — он утер выступившую слезу, облокотившись о стол. — Ой, не могу… Слушай, пацан. Тебе надо срочно отправляться к мамочке, пить теплое молочко и падать в люльку. А не сидеть в кресле человека, который решает взрослые дела. Выметайся отсюда, пока я не вызвал своих ребят!

Мальчик не перестал улыбаться. Его улыбка стала чуть шире, но глаза при этом потемнели.

— К мамочке? — эхом отозвался он. — Мамочка занята. И вряд ли вы захотели бы познакомиться с ней лично. А что касается взрослых дел… Вы считаете себя человеком, решающим вопросы, Михаил Валерьянович?

— К чему ты это спрашиваешь?

Мальчик поднял руку и указал пальчиком на дверь:

— А вы выгляните в коридор. Посмотрите, как решаются дела у настоящих серьёзных… кхм… людей.

Тон ребенка был таким, что смех Костромарова оборвался. Мужчина, повинуясь приказу в голосе мальчика, развернулся и на деревянных ногах подошел к дверям.

Он положил руку на тяжелую бронзовую ручку. Потянул на себя.

Дубовая дверь приоткрылась.

И в этот самый момент, в тишине приемной, раздался грохот выстрела.

БАМ!

Костромаров распахнул дверь настежь.

Охранник Степан, тот самый бездушный садист, которого ничто не могло пронять, стоял у своей стойки. В его руке дымился табельный крупнокалиберный пистолет. Сам Степан, словно в замедленной съемке, откинулся назад и начал сползать вниз. Из отверстия в его виске выплеснулась кровь, щедро заляпав стену и глянцевый мрамор пола абстрактным узором.

Но это было не всё.

Истошный вскрик заставил Костромарова повернуть голову налево.

Анжела, стоявшая у своей стойки, в ужасе отшатнулась прочь. Её руки взметнулись к лицу, закрывая его ладонями, чтобы не видеть этой картины.

На столешнице ресепшена лежал канцелярский нож. Девушка, отшатываясь, случайно зацепила его пуговицей пиджака и… Когда она взметнула руки вверх, то потянула за собой и зацепившийся нож. Лезвие ножа в ту же секунду проткнуло нежную кожу на шее девушки. Оно с ювелирной точностью вонзилось прямо в сонную артерию.

— А-а-кх… — Анжела захрипела.

Её глаза распахнулись в шоке. Ладони оторвались от лица и схватились за шею. Сквозь изящные пальцы с зеленоватым маникюром ударил алый фонтан крови.

Она пошатнулась, смахнула на пол стопку бумаг, и рухнула на колени, пачкая светлый ковролин.

— Нет! Твою мать, нет! — заорал Костромаров, выходя из ступора.

Он бросился к девушке. Упал рядом с ней на колени, попытался оторвать её руки от раны, чтобы зажать фонтанирующую артерию своими ладонями. Горячая, липкая кровь мгновенно пропитала его итальянский костюм, залила манжеты.

— Держись! Держись, дура, я сейчас вызову скорую! — в панике бормотал он, но кровь не останавливалась.

Она хлестала сквозь его пальцы, унося жизнь девушки с каждым ударом слабеющего сердца.

Спустя десять секунд глаза Анжелы остекленели, обратившись к потолку. Её тело обмякло в руках Костромарова.

Он стоял на коленях в луже крови, тяжело дыша. Два трупа за пять секунд. Охренеть! Это какой-то сюрреалистичный кошмар.

И тут из-за его спины, из темноты кабинета, раздался детский голосок:

— А ведь я её предупреждал, что линия жизни короткая… И песенку спел…

Костромаров повернул голову.

Мальчик стоял в дверном проеме, засунув руки в карманы курточки. На круглом лице не было ни тени испуга или сострадания. Он смотрел на кровавую баню в приемной с почти научным интересом, словно наблюдал за муравейником, в который плеснули кипятком.

Так мог смотреть палач на результаты своей работы. Просто работа, ничего более. Всего лишь отобранные жизни, которые ничего не значат.

Его чёрные глаза встретились со взглядом стоящего на коленях и перемазанного кровью «решалы». В эту секунду Мишка Костёр понял, что мальчик может вот также легко отнять и его жизнь. И от понимания этого стало холодно внизу живота.

— Так что, Михаил Валерьянович, — мальчик вежливо улыбнулся, и в этой улыбке Костромаров увидел оскал смерти. — Вернёмся к нашим делам? Как я уже говорил… У меня к вам есть предложение, от которого вам теперь будет очень, ну очень трудно отказаться.