54

Иван.

За несколько часов до прилета Таты…

Я очнулся посреди ночи. В палате было темно. Даже не сразу понял, что пришел в сознание.

Голова не моя. И мысли в ней тоже чужие.

Я хорошо помню взрыв, потом канонаду выстрелов.

Тело пронзило адской болью, и я дернулся наяву, словно это случилось снова.

Знаю, что фантомные боли будут преследовать меня еще долго, как и воспоминания. Моменты, которые ты так сильно хочешь забыть, но не можешь…

Вереница месяцев. Холодная голова. Потому что по-другому нельзя, не там, куда я попал.

В день отлета я ждал ее до последнего. Ждал, но ни разу не позвонил. Татка все же смогла задеть мою гордость.

На улице была плохая погода. Слякоть какая-то, лужи, наполовину растаявший снег…

Она не приехала. Посчитала это выше своего достоинства или снова струсила. Сейчас сказать точно – сложно.

Долгие месяцы с мыслями о ней. Они истязали. Нужно было что-то решить. Я поехал сюда ради работы, а в итоге не прекращал думать о личной жизни. Каламбур.

В какой-то момент стало легче. Как по щелчку пальцев, я просто понял, что дальше так продолжаться не может. Нужно что-то менять. Иначе какой смысл что-то строить?

На самом деле хотел сделать ей предложение…

В реальности же все вышло иначе.

Врач заглянул в палату уже под утро. До этого здесь терлась медсестра. Такая надоедливая особа, у которой просто не закрывается рот.

Но, как только в палате появился Петров, Анна быстренько слиняла.

– Утро доброе. Как самочувствие?

– В норме.

– Это похвально, – врач заглянул в какие-то бумажки, что притащил с собой под мышкой. –  У вас было тяжелое ранение. Повреждение спинного мозга. Лечение будет долгим. Готовьтесь.

– Я встану? – кошусь на свои ноги, потому что не чувствую их. Прошло несколько часов с момента, как я пришел в себя, но до сих пор не ощущаю половины тела.

– Вопрос сложный.

– Какие шансы?

– Процентов тридцать. Большим, к сожалению, порадовать не могу.

– Я вас понял.

– Это не приговор.

– Пока не приговор.

– Я позвонил Наталье, она просила сообщить ей, как только придете в себя.

– Про ноги сказали?

– Нет.

– И не говорите. Ничего ей не говорите.

Петров понимающе кивнул и вышел за дверь.

Ужасное чувство, что распарывает внутренности. Наступает какое-то кислородное голодание. Голова кружится, в глазах темнеет. Это последствие стресса. Плюс шок от новости, которой меня наградил Петров.

Тридцать процентов.

Если Татка узнает, то будет мучаться вместе со мной. А если я не встану, останется привязанной ко мне своими моральными принципами. Не сможет уйти. Мы оба будем мучаться. И кто больше, неизвестно.

Проще разорвать все сейчас. Без возможности выбора.

Так правильнее. Я не имею права ее обременять. А еще не хочу слышать ее рыдания от бессилия. То, что они будут, заранее известный факт.

Да, я поступаю эгоистично. Решаю за двоих. Оставляю ее в неведении.

Знаю. Но так правильно.

В палату снова заглядывает эта Анна, теперь уже с бабушкой. Ба сокрушается в рыданиях, в какой-то момент у нее поднимается давление, ей становится плохо, и медсестра уводит ее в соседнюю палату.

– Я ей укол сделала, – заглядывает снова, – сейчас полегче станет.

– Спасибо.

– Вы молодец. Пришли в себя… после такой травмы… выглядите прекрасно.

Кривлю губы и слышу громкий стук каблуков. Не знаю почему, но я заранее знаю, что это моя Свобода.

Татка заходит в палату. На лице растерянность.

Медсестра выдает какую-то чушь и уходит. Азарина же садится рядом. Заглядывает мне в лицо, а меня колбасит.

Решение о том, чтобы все закончить, вдруг становится таким зыбким…

Конечно, я продумывал речь. Мне хватило часа, чтобы сформулировать мысли в своей голове, еще до ее прихода. Но вот озвучить это… разомкнуть губы, чтобы сказать, не получается.

Я вижу ее слезы, слышу обещания, и во мне закипает коктейль из боли и собственного эгоизма.

Почему она говорит это сейчас? Почему молчала раньше? Неужели, чтобы заслужить ее внимание, мне нужно было практически сдохнуть?

Если я сейчас оставлю все как есть, то привяжу ее к себе виной. Она чувствует вину и будет рядом во что бы то ни стало. Будет мучаться, но никогда не уйдет.

Возможно, мы возненавидим друг друга.

В какой-то момент я просто отдергиваю руку. Сильно сжимаю кулак и говорю все, что задумал.

У нее голос дрожит. Она вся сотрясается от своих рыданий.

Главное – не пойти на попятную. Не затягивать нас обоих обратно. Теперь уже нельзя, точно нельзя…

Возможно, когда-нибудь мы встретимся вновь, возможно…

Телефон звонит вовремя. У меня больше нет сил говорить с ней. Видеть ее лицо. Чувствовать эту едкую боль, что закралась под кожу и порабощает секунду за секундой.

Татка уходит. Не смотрю ей в спину. Потому что, если оглянусь, остановлю.

Не выпущу из нашего общего ада. А так, так раны зарубцуются, она забудет и начнет жить дальше. Полноценно.

А вот о полноценности своей жизни я не могу даже заикнуться.

На плечи сваливается понимание происходящего. Тридцать процентов… так мало.

Так проходит месяц, после еще один.

Никаких изменений. Уколы, капельницы, лечение. Ожидание очередной операции...