Глава 8

Наконец внизу послышались голоса, и в сопровождении мэтра Аугусто, лекаря, который меня лечил, вошли две женщины в монашеских одеяниях. Одна из них явно была по положению выше второй: шёлковая ряса прямо говорила об этом. Да и выглядела эта монашка именно как мелкая начальница: надменное выражение лица, поджатые губы, никаких улыбок.

Именно она, перекрестившись, громко поздоровалась с мужчинами. Вторая, та, что была постарше возрастом и одета попроще, просто молча поклонилась собравшейся компании.

— Мэтр Аугусто, мать-настоятельница, — слегка засуетился дядюшка — Не желаете ли по бокалу прохладного вина?

Лекарь потёр руки и, одобрительно покивав, получил свою порцию угощения, а вот монашка, которую дядя назвал настоятельницей, постно возвела глаза к потолку и ответила:

— Господь в своей милости многие грехи людские прощает, а только сама я, господин баронет, предпочту сперва дело сделать. А уж потом с благодарностью приму любое угощение от вас.

Прозвучали эти слова так укоризненно, что улыбки мужчин слегка увяли, а мэтр Аугусто, торопливо дожёвывая кусок курицы, бокал вина допил залпом. Да и вообще, мужчины как-то неловко начали отходить от стола, делая вид, что угощением им не так и интересно. Настоятельница же, очередной раз перекрестившись, заявила баронету:

— Извольте приказать, господин фон Ройтенфельд, стол поближе к окну передвинуть. Потому как сестре Секретере необходимо будет всё точно рассмотреть.

Поднялась небольшая суета: прибежали Брунхильда и Корина. Повариха торопливо собрала со стола закуски, Корина подхватила бокалы и кувшины, и они унесли все это добро. Через минуту горничная вернулась, и с помощью моей сиделки они попробовали перетащить тяжеленный дубовый стол ближе к окну. Ни один из мужчин даже не шелохнулся, чтобы помочь им. Зато мать-настоятельница, заметив непорядок, подняла бровь, и та сестра, что приехала с ней, кинулась на подмогу.

Со скрипом и скрежетом стол доволокли до окна. Вернувшаяся Корина помогла Берте расставить тяжеленную старую ширму и слила монашке на руки из белого кувшина, вежливо подав полотенце.

Откуда-то из рукава монашка достала сверток. Развернула его и накинула на обеденный стол не слишком чистое полотно.

— Ложитесь, госпожа, — обратилась она ко мне, не глядя в глаза.

Понимая, что на эту тряпку я не лягу никогда в жизни, я потуже запахнула шаль на плечах. Вышла из-за ширмы и обратилась к опекуну:

— Дядюшка, а позволено ли мне будет узнать, сколько вы заплатили святым сестрам за помощь?

— Эльза! Это что ты такое себе позволяешь?! Да твоё ли дело…

— А сколько бы вы ни заплатили, дядюшка, а мне смотреть больно, как за ваши же деньги вас обманывают, — скромно потупившись, ответила я.

Мужчины замерли и поглядывали на меня с интересом: кажется, намечался скандал! Мать-настоятельница оглядела меня сверху до низу, нервно выгнув одну бровь, и тихим голосом заговорила:

— Милое дитя, если ты не уберегла себя и теперь попытаешься свалить свою вина на нас…

— Пожалуйста, не говорите так, матушка. Я готова пройти проверку в любое время, — перебила я ее. — А только за те деньги, что заплатил вам дядюшка, вы для баронетты в вашем монастыре даже чистой простыни не нашли? Я что, девка гулящая, чтобы на грязной тряпке разлечься?! Бог знает, кто на этой простыне до меня лежал. Спаси Бог, — демонстративно перекрестилась я. — А только уж для баронетты могли бы найти чистую простыню.

В общем-то, всем было абсолютно наплевать, на какой именно тряпке происходит осмотр. Но дядюшка почувствовал себя обманутым и начал выговаривать настоятельнице свое недовольство, упирая на то, что плату он внёс и не маленькую, а племянницу его обделить норовят.

— Я, преподобная мать, за свои денежки хочу получить всё, что положено! Уж для родовитой-то девицы могли бы и постараться! Она ведь сирота, а вы этак с ней поступаете…

Поскольку серьёзный скандал не был моей целью, а я всего лишь хотела получить чистое бельё, то сама же и успокоила старого брюзгу:

— С вашего позволения, дядюшка, я Берту отправлю за простынёй. Негоже гостям нашим ждать. А то мы так и до обеда провозимся.

При слове обед гости запереглядывались: кажется, они не имели ничего против остаться здесь и на обед. Однако в планы дядюшки явно не входило снова кормить целую компанию, и он, недовольно пыхтя, замолк. Настоятельница явно собиралась сказать что-то в ответ, но я её заткнула простой фразой:

— Господь, дядюшка, нам смирение заповедовал, — постно, в тон речам матери-настоятельницы проговорила я. — А чистое белье у нас в доме найдется, что уж теперь…

Несколько минут царило напряжённое молчание. Потом Берта вернулась с чистой тканью, застелила стол, ширму вновь раздвинули. И мне пришлось-таки пережить несколько неприятных минут, когда монашка осматривала меня. Благо, что делала она это достаточно аккуратно, но все равно ощущения были весьма мерзкие.

Пока я одевалась за ширмой, святая сестра вышла к гостям и объявила:

— Юная госпожа чиста и невинна, болезней по женской части не имеет и если Господь даст, рожать сможет.

Мне очень понравилась эта оговорочка: если Господь даст. Святые сёстры явно снимали с себя ответственность за любые проблемы с деторождением. Больше всего меня поразили слова господина фон Гольца. Задыхаясь то ли от кашля, то ли от смеха, старик заявил:

— Наше дело — поженить молодых. А уж там, будут ли у них дети, только Господь и рассудит.

— Так и есть, дорогой друг, так и есть! — “подпел” гостю мой “любимый” дядюшка. — Не изволите ли еще бокал вина?

— По жаре вовсе вино не полезно, — сварливо отказался фон Гольц. — А вот от кусочка курицы я бы, пожалуй, не отказался. Удачного каплуна ваша кухарка нашла. И мясо нежное, и пряностей в меру.

— Угощайтесь, господа, — совсем не радостно предложил дядя. — Да и вы, мать-настоятельница, отпробуйте птицу, — похоже, старый жадина понадеялся, что выпив вина гости уйдут и ошибся.

Я вышла из-за ширмы в сопровождении Берты. Гости увлеченно доедали курицу и уходить пока не собирались. Дядюшка скромно молчал, не предлагая им остаться на обед. Сестра, что осматривала меня, стояла у дверей — ей, явно, угощения не досталось вообще.

Я тихо проскользнула в дверь, оставляя комнату и гостей. Задавать вопросы не осмелилась: вряд ли бы мне кто ответил. Но вот мысль о том, что с будущим мужем что-то не так, у меня появилась. Иначе, на что тогда намекал господин фон Гольц?