25
Разворот дается тяжело, тело будто задеревенело и ощущается неспособным к движению. Словно старое рассохшееся дерево, унесенное ураганом в реку. Тяжелое, намокшее, неповоротливое.
Выдыхаю и медленно поднимаю взгляд на стоящего в дверях кухни Ивана.
Почему-то нет сил сразу в глаза посмотреть, оттягиваю этот момент, как могу, изучая брата мужа снизу вверх.
Он босой, в домашних мягких спортивных штанах, похоже, тех самых, что и вчера… Дыхание перехватывает, нервно сглатываю.
И футболка та же. Белая, как-то слишком уж сильно обтягивающая торс. Или мне это просто кажется? Теперь, на нерве?
Тяжелые руки, спокойно опущенные вниз, крупные сильные кисти. Татуировка на плече, синяя.
Мощная шея.
Темная борода.
Чуть напряженные скулы.
Глаза.
Меня кидает в жар.
Иван ничего не делает, его поза вообще не угрожающая, никакого намека на то, что случилось между нами… Но в его глазах что-то настолько адское, настолько плотское, что мне становится буквально физически плохо. Потому что трогает. Опять меня трогает! Без разрешения! Боже, да как он смеет на меня так смотреть, после того, что… После того, как он… После всего, что сделал со мной? Как ему совесть позволяет это делать?
Сейчас?
Здесь?
Рядом с Севой?
Мне до того жарко становится, что даже сразу не понимаю, это от смущения или гнева?
В любом случае, жадный жесткий взгляд приводит в чувство похлеще, чем удар ремня.
Я сжимаю губы, чувствуя все сильнее закипающий гнев, и смотрю в глаза Ивана уже без боязни и стыда.
Да, я виновата, конечно! Тоже виновата в случившемся! Не отбивалась, не звала на помощь. Отвечала. Позволяла… Да я удовольствие получила, черт возьми! Пусть и странное, такое, какого никогда не испытывала с Севой, остро замешанное на самых противоречивых эмоциях, но в любом случае, это было! Так что о насилии, в его классическом понимании, речи не идет.
Иван, конечно, хорош: воспользовался моим шоковым состоянием, соблазнил, принудил…
Но и с себя вины снимать не собираюсь. В конце концов, жертвы насилия не получают от этого удовольствия.
Как бы то ни было, все случившееся — ошибка. Она — в прошлом. Она — не повторится.
Потому что один раз можно, если не оправдать, то хотя бы понять. А вот второй раз…
А то, что Иван вообще не против второго раза и, может, даже и продолжения на постоянной основе, совершенно очевидно. И еще очевидно, что стыда он никакого не испытывает. И угрызениями совести не мучается.
И это напрямую указывает на его крайне низкие моральные качества. Значит, нечего и мне излишне убиваться. По крайней мере, у него на глазах.
— Доброе утро, Иван, — здороваюсь я и с удовольствием вижу в темных глазах тень удивления.
Ну, конечно, сейчас я не особенно похожа на ту забитую, испуганно что-то лепечущую и прячущую взгляд женщину, которой выглядела только что. Когда он приказал повернуться.
— Доброе?.. — он задумчиво изучает меня, словно сомневаясь в том, что утро — действительно доброе. Тут он прав, пожалуй.
— Я думаю, нам надо обсудить… То, что случилось, — решительно беру быка за рога я, не желая снова плыть в кильватере событий. Нет уж, надо как-то выныривать уже, хватит погружаться.
Поскулила, пожалела себя, поубивалась… Все, мгновения слабости закончились.
Когда Сева придет в себя… Да, КОГДА придет в себя… Я сама ему расскажу обо всем. Объясню… Между нами не было тайн и недомолвок. И не будет.
— Думаю, надо, да, — кивает Иван и сторонится в дверях, приглашая меня пройти на кухню.
Решительно вздергиваю подбородок и иду. Это надо прекратить. Разъяснить сейчас, чтоб потом не было недомолвок.
Неожиданно вспоминается мертвенный голос Ивана, после всего, в ванной: «Ты хочешь сказать, что я тебя… силой?»
Черт… И это тоже надо будет прояснить.
В дверях приходится притормозить, потому что Иван не думает полностью освобождать проход, просто становится боком, давая мне место.
На мгновение ощущаю нашу критическую близость, невольно вдыхаю запах его кожи… И в глазах темнеет. Сглатываю, перебарывая себя, задираю подбородок, вижу, как слегка подрагивают его ноздри, словно тоже пытаясь вобрать в себя мой запах. Это так интимно внезапно, что по коже рассыпаются мурашки.
Торопливо миную узкую дверь, отхожу сразу к своему месту за столом, сажусь и едва сдерживаю вздох облегчения. Черт… Как же нам жить в одной квартире дальше? Если так коротит от самого обычного стояния рядом?
Ответ: никак.
Внезапно приходит понимание, что мы с Иваном больше точно не сможем жить на одной территории. И до этого-то было тяжко, а уж теперь…
Ну что же, вот и найдена тема для беседы. Помимо очевидной, разумеется. И выход, пожалуй, найден.
Насколько бы ни было мне удобным присутствие брата мужа здесь, но ясно же, что это невозможно.
Значит, надо договариваться и решать этот вопрос.
— Я хочу сказать, — начинает Иван, но я, стремясь сохранить преимущество в беседе, прерываю его.
— Подожди, позволь мне.
Словно со стороны, прислушиваюсь к своему голосу, слегка удивляясь его холоду и спокойствию. Надо же, как я умею. Все-таки, учительский опыт не проходит бесследно. Умение держать лицо в любых, даже самых мерзких обстоятельствах — одно из наших коронных.
Иван вскидывает бровь, но замолкает, давая мне возможность начать беседу.
— Я… Не хочу говорить насчет того, что случилось, — выдаю я чистую правду, — нет смысла, я думаю. Это уже случилось, это ошибка… Мое мнение не поменялось со вчера. И я не буду углубляться в причины… И в то, кто виноват. Надо просто решить, что делать дальше.
Иван, постояв немного, тоже садится, ставит локти на стол, чуть наклоняется ко мне.
И я избегаю смотреть на его большие ладони, на широченные запястья, увитые венами предплечья.
За окном — серое зимнее утро, и такая же серость в кухне, вокруг нас. Ощущение, что она душит своим пологом, забивается в ноздри, мешая дышать.
— Дальше? — разрезает кисель серости голос Ивана, по-прежнему спокойный, чуть глуховатый, — дальше — ничего. Продолжать жить.
Я перевожу взгляд от окна на него, неверяще переспрашиваю:
— Продолжать жить? Как ты себе это… Представляешь? После всего…
— Непросто, да, — кивает Иван, легко выдерживая мой напряженный взгляд, — но сейчас в приоритете брат. Я не уеду отсюда, Алина. Как бы тебе этого не хотелось.
— Но… — я настолько обескуражена его тяжелыми, словно камни, словами, их безапелляционностью, что даже теряюсь, и настрой свой боевой тоже теряю, продолжая говорить лишь после значительной паузы, — ты не имеешь права здесь находиться… В конце концов, я — хозяйка, это — моя квартира.
— Хочешь выгнать? — скуластое лицо прорезает внезапная усмешка, поражающая меня своей хищностью. Иван во мгновение ока превращается из просто серьезного сильного мужчины в кого-то невероятно опасного, непредсказуемого… Это пугает. Сразу вспоминается то самое ужасное ощущение, когда смотрела на его спину, обтянутую белой футболкой, с легко и мощно двигающимися мышцами… Вчера, в прихожей. Во время избиения коллектора. Там я тоже словно в клетке со зверем оказалась, в опасной близости от его когтей…
Игнорируя поднявшиеся по всему телу мурашки страха, заставляю себя не отводить взгляд. И голос — звучать твердо.
— Ты должен понимать, что на одной территории нам больше нельзя.
— Почему? — усмешка превращается в оскал, а глаза Ивана — в пистолетные дула. На меня нацеленные. — Боишься меня теперь? Не бойся. Я умею держать себя в руках.
После этого он встает, легко упираясь кулаками в столешницу, и я вижу, что костяшки на смуглых пальцах белые совсем. Осознание того, что сейчас я на волоске от… неизвестно чего, продирает дрожью. И силы куда-то испаряются.
Сложно противостоять такому человеку. Сложно держаться с ним на равных. Боже, как я раньше не замечала, насколько он… довлеющий? Или так хорошо маскировался?
Держал себя в руках?
А вчера внезапно перестал? И надолго ли хватит его в очередной раз?
«Умею держать себя в руках»…
— Сомневаюсь что-то… — вырывается тихо ему в спину.
Иван останавливается и, не поворачиваясь, отвечает так же негромко, но очень веско:
— Зря.
После этого он выходит из кухни, оставляя меня в полном ступоре и мысленном хаосе.
Я бездумно изучаю уже пустой проем двери, затем перевожу взгляд на свои ладони, оказывается, тоже судорожно сжатые в кулаки.
И приходится делать над собой серьезное усилие, чтоб разжать их.