30

Утром, лежа на невероятно скрипучем и ставшем еще более скрипучим за эту безумную ночь диване, я слушаю, как Иван разговаривает с Севой.

И все не могу осознать случившееся, словно я в искаженной реальности какой-то оказалась.

И дело не в том, что Иван общается с братом…

Он всегда с ним разговаривает, особенно, когда занимается уже привычными утренними делами: туалет, кормление, массаж.

Обычно его голос, спокойный, с приглушенно-рычащими нотками, звучал приятным фоном, разбивая серую, уже установившуюся, казалось, навечно, кладбищенскую тишину нашей, когда-то такой уютной и яркой, будничной жизни.

Удивительно, как ты не замечаешь самые обычные мгновения, когда все хорошо: утренний поцелуй в еще сонную колючую щеку; завтрак, тот, что понравится не только тебе, но и ему; веселая беготня по дому, потому что как обычно заговорились за столом, и теперь поджимает время, а надо успеть одеться и собраться; мимолетный ласковый поцелуй перед дверью, потому что ты убегаешь раньше на работу…

Это все кажется таким обыденным, таким привычным.

Понимание, насколько была счастлива, появляется, только когда что-то происходит, и привычный тебе уклад пропадает.

И приходится привыкать к новой реальности.

К утренней тишине, безразличию, ощущению будущего безрадостного дня, где ничего не изменится… К тому, что после работы ты придешь в квартиру, где на тебя не посмотрят, не скажут ласкового слова, не спросят, как прошел день, не предложат чай и не принесут теплый плед, чтоб уютно посидеть перед телевизором вдвоем…

Надо же, оказывается, я к этому и в самом деле привыкла…

И совсем недавно утреннее бурчание, мирное и благодушное, Ивана воспринималось, как что-то новое, странное, приятное, хоть и чужеродное.

А сейчас и это кажется привычным. Казалось.

Как быстро подстраивается под ситуацию человек! Это что-то поразительное!

Потому что у меня в этот момент — новый этап.

И я словно в сюрреализме каком-то.

Этой ночью Иван делал со мной такое, что теперь непонятно, как в глаза ему буду смотреть. И вообще кому-либо. И нет, я не ханжа.

Мы с Севой любили играть, обожали экспериментировать в постели, да вообще, когда любишь человека, то запретов практически нет в интимной сфере. Если ему нравится и тебе нравится, то почему нет?

Но все, что мы делали вдвоем с мужем, ни в какое сравнение не шло с тем, что творилось сегодня ночью.

И тут дело даже не в постельной акробатике, а именно в эмоциях. Темных, настолько животно-плотских, что, даже вспоминая, улавливая легкий отголосок, все еще гуляющий по крови, становится тяжело дышать, и в глазах мутнеет.

Я могу в деталях вспомнить наши с Севой ночи. Яркие, легкие, нежные, умиротворенно-спокойные, ленивые, привычно-ласковые.

Я не смогу воскресить в памяти ни одного четкого мгновения из сегодняшнего ночного безумия.

Только ощущения, только эмоции.

Тяжесть огромного тела, жесткость рук, грубость низкого голоса, колкость бороды, безумие темного взгляда.

И сумасшедшее, острое до боли удовольствие от происходящего. Осознание того, что все неправильно, что в пропасть летишь, и не будет дороги назад. И невероятную легкость от полета. От того, что отпустила себя.

Конечно, дальше будет боль.

Когда разбиваешься вдребезги, наверно, всегда больно.

Но это все там — где-то, в будущем.

А пока — только полет. В огне, в плотном дурмане, с постоянно прошивающими тело молниями наслаждения, настолько яркого, что и теперь, при одном только воспоминании, по телу сладкая судорога пробегает.

Это ощущение становится еще более острым, потому очень четко понимаю — все закончится.

С Севой все казалось бесконечным, даже не возникало сомнений, что это навсегда, до самых последних дней…

А здесь горизонт — вот он.

И от этого, на контрасте — еще больнее. Еще острее. Еще жарче.

А самое сейчас для меня удивительное, что, пока я лежу, тупо уставившись перед собой в пространство шальным взглядом, и заново переживаю флешбеки произошедшего, заново пытаюсь собрать себя по частям, виновник этого моего состояния…

Он, кажется, вообще не переживает!

Голос его спокоен, с братом общается дружелюбно и ласково, как обычно. Словно проспал всю ночь в своем спальнике возле Севиной кровати, а не мучил его жену до полуобморока, не валял ее по скрипучему дивану с такой силой, что, наверно, все соседи выходили покурить в наших паузах!

Это что?

Лицемерие высшей пробы?

Или Иван реально не видит в произошедшем ничего особенного?

Последний вывод — ужасен. В основном потому, что вполне вероятен. Я не знаю ничего об этом человеке.

Ничего, кроме того, что у него невероятно горячие руки, жадные губы и бешеная, пробивающая стены, настойчивость в достижении целей.

Хотя, я — явно не стена, это я себе очень льщу.

Подушка пахнет Иваном.

И я им пахну.

Этот тяжелый, терпковатый аромат, кажется, пропитал всю комнату. Всю меня.

От него теперь не избавиться, как ни прибирайся. Ни мойся.

Он внутри меня.

Утыкаюсь лицом в подушку, жадно вдыхаю. И пытаюсь почувствовать… Ну, хоть что-то из тех эмоций, которые сейчас были бы уместными. Правильными. Например, сожаление. Или стыд.

Но ничего этого нет.

Наверно, я просто дрянь. Распущенная и пошлая. Надо же, после стольких лет как все раскрывается.

Хорошая девочка Алина, отличница, студентка, краснодипломница. Вся правильная, с идеально распланированной жизнью.

Все у меня было вовремя, все было так, как надо.

Первая любовь, первый мужчина, муж.

Свадьба, обычная жизнь, обычные планы. Мне никогда не хотелось чего-то невероятного, меня не тянуло искать себе красивого или богатого парня, как мечтали мои однокурсницы. Не хотелось роскошной жизни.

Я всегда четко знала, что у меня будет спокойный, правильный, нежный мужчина. Тот, что будет меня любить.

Тот, кого буду любить я.

И все так и было.

Пока не сломалось.

Причем, не по моей вине! Просто обстоятельства. Просто судьба. Жизнь не всегда бывает ровной, хоть я и думала почему-то по-другому…

И споткнулась, получается, на первом же испытании.

Не выдержала напряжения.

Сломалась.

А Иван… Он доломал.

Злюсь ли я на него? Нет.

Тут на себя надо злиться. Только на себя.

И надо как-то дальше жить. С этим вот всем. С пониманием себя новой.

Сломанной.

Я встаю и, подхватив с кресла халатик, кутаюсь в него до горла. Пальцы пугливо подрагивают, когда касаюсь растревоженной кожи.

Иван меня вчера целовал… И было мучительно-сладко-больно. А теперь там наверняка раздражение и синяки. Это чувствуется даже через легкие касания.

Причиняющие боль и запускающие будоражащие судороги по коже. Ох…

Мое тело тоже ломается, похоже…

Иду в соседнюю комнату, морально готовясь встретить новый тяжелый день. И хоть как-то пережить его. Думать о том, как себя вести, что дальше делать, не хватает моральных сил. Наверно, брат моего мужа — энергетический вампир. Высосал из меня все этой ночью.

На пороге комнаты замираю, наталкиваясь на взгляд Ивана.

Он как раз заканчивает кормить Севу и смотрит в мою сторону. Тяжело, пронизывающе.

Это — словно удар в грудь получить, ноги подкашиваются.

Цепляюсь бессильно пальцами за косяк, ощущая, как все внутри обмирает от тягучего, жесткого жара, прокатившегося по венам!

Сглатываю мучительно, сжимаю губы.

Ничего не случилось, ничего.

Люди с этим живут.

И я буду жить теперь.