45

Глаза Ивана мерцают в полумраке танцпола, отражают разноцветные огни. И я не могу оторваться, смотрю, словно завороженная.

Он тоже изучает меня, а затем мягко ведет пальцами по мокрым щекам, стирая с них влагу.

Прикрываю глаза, не в силах вынести этого сладкого ощущения его грубых, но таких нежных пальцев на своей коже. И только теперь, по остроте этой, по дрожи, пробирающей до самых кончиков пальцев, осознаю, насколько скучала.

Насколько хотела.

Чтоб подошел.

Чтоб однажды не выдержал, вышел из своей черной машины и приблизился. Сам. Не давая мне возможности выбрать.

Иногда ужасно хочется, чтоб тебя лишили такой возможности. Редко. Мне думалось, что, после всего случившегося, ни за что не захочу повторить. Вот так просто положиться на силу и опыт мужчины. Позволить ему вести в этой игре, в этом танце.

Никогда. Ни за что.

Но жизнь — странная штука. И ты действительно не знаешь, что тебя ждет там, за поворотом.

И что тебя в самом деле сделает сильнее. Умение противостоять невзгодам? Умение их принимать и перебарывать? Умение не ломаться под ветром? Или гнуться, словно лоза?

Мы не знаем этого.

Я не знаю.

Иван гладит по щекам, так осторожно, словно боится спугнуть. И не тискает меня, как обычно, как ему привычно, жадно и по-собственнически. Нет, его огромная ладонь лежит на талии аккуратно, просто придерживая. Просто обозначая.

И во взгляде нет довлеющего темного вожделения, того, от которого я бежала неосознанно, понимая, что не прогнусь. Сломаюсь.

В его глазах сейчас тоже вопрос.

И, когда наклоняется, медленно, так мучительно медленно, тоже спрашивает.

В этот момент я понимаю, что, стоит мне дать понять, что не хочу, он остановится. И, наверно, даже уйдет.

А за мной по пятам опять будет ездить темная машина, и ее невозмутимый водитель все так же будет молчаливо и терпеливо ждать. Когда я скажу “да”.

Я не знаю, почему круг замкнулся на мне, не понимаю, чем так сильно зацепила этого большого властного мужчину.

И не хочу об этом думать.

И не хочу, чтоб уходил сейчас.

Потому просто подаюсь ему навстречу. Едва заметно. Чуть-чуть…

Иван неслышно выдыхает, замечая мое малюсенькое движение к себе, словно пытается держать себя в руках.

А затем…

Затем ладонь на талии становится железной, прижимает рывком к горячей груди с такой силой, словно впаять нас друг в друга пытается, а губы, требовательные, жесткие, прижимаются к моим, мгновенно лишая воздуха и всяческого соображения.

Я не могу стоять на ногах, нелепо сжимаю сумочку обеими ладонями, намертво зажатыми между нами, закрываю глаза… И лечу. Лечу над землей, уношусь из этого клуба с такой красивой, такой подходящей под мое сегодняшнее настроение музыкой.

Просто позволяю мужчине вести в нашем танце.

И теперь мне не страшно.

Потому что все взаимно.

Голова кружится, невероятная сладость и огонь поцелуя сводят с ума, и я не понимаю, каким образом мы оказываемся на улице, а затем на заднем сиденье машины, той самой, темной.

И водитель, Матвей, весело скалится в зеркало заднего вида.

Мимо, за окном машины, пролетают деревья и дома, фонари, и их отражение я вижу в глазах Ивана. Завораживающий ритм, безумный…

Сумочка падает между сиденьями, и Матвей подхватывает ее и кладет на пассажирское рядом с собой.

Кажется, оттуда высыпаются вещи, и летит вниз наспех сунутый еще на танцполе телефон…

Кажется, он звонит…

Не воспринимаю этот источник шума никак, он для меня — фон.

А в центре — только Иван. Его руки на талии, его сдержанная яростная жажда в глазах. И огни фонарей — ритмом, появляются и пропадают…

— Ты Миру знаешь? — доносится до меня сквозь толщу ваты, окружающей нас двоих, удивленный голос Матвея. — Алина? Ты откуда Миру знаешь?

С трудом реагирую на свое имя, поворачиваюсь, смотрю на удивленного Матвея. Он держит в руках мой звонящий телефон. А экране — улыбающаяся фотография Миры.

— Подруга… — пожимаю я плечами.

— А сейчас она где? — Матвей щурится, словно охотник, выцеливающий дичь.

— Дома… Наверно… — я удивляюсь, но как-то мало. Не хватает у меня сейчас сил на удивление. Не до того совершенно.

— А ты…

— Серый! — сдержанно рявкает Иван, не отводя от меня взгляда, — потом!

И такой тон у него, что Матвей, который почему-то Серый, замолкает послушно. И топит педаль газа.

А Иван тянет ко мне тяжелую большую ладонь и проводит пальцами по щеке и губам. Замираю, подчиняясь.

И покорно подаюсь вперед, когда пальцы с моих губ скользят на шею, а затем властно обхватывают за затылок.

И тянут вперед.

Его поцелуи, горячие, жесткие, собственнические.

Иван молчит, просто целует, просто дает понять, что принял мое решение. И хочет, чтоб я тоже приняла его.

Подъезд, лифт, дверь квартиры — все это проносится миом. Все это — фоном.

В центре — только мы вдвоем.

И в этот раз — на равных.

Он все такой же властный. И все такой же жесткий. Но что-то поменялось между нами.

Не стоит больше призрак моего бывшего мужа, нет недоговоренности.

Иван не стал другим, и его ошибки остались при нем.

Как и моя слабость — при мне.

Но есть вещи, которые можно простить.

И я прощаю.

— Я тебя не пущу больше, слышишь? Просто не пущу, — шепчет он, умело, долго целуя, терзая меня настолько безумно сладко и неторопливо, что хочется кричать от избытка ощущений. И я кричу, не выдерживая…

— Я долго ждал… — он переворачивает меня на живот, накрывает собой, так плотно и сильно, словно горячий, нагретый на солнце камень. Вот только камень несет гибель. А я, задыхаясь, возрождаюсь. Потому что я сейчас — тоже горячая и изменчивая, как лава, умеющая плавить камни, обхватывать их собой, обнимать…

Мы сливаемся в одно целое, растворяясь друг в друге окончательно.

— Моя… — утверждает плотный, горячий мрак надо мной, и я с готовностью соглашаюсь:

— Мой…

Темнота длится долго, она обволакивающая и пряная, жесткая и нежная, безумная и совершенно земная. Такая, как надо. Наша.

И погружение в нее — правильное и окончательное.

Выныриваю на поверхность, будто из глубин теплого моря к солнечному свету тянусь.

Я ловила на дне разноцветных рыбок и соскучилась по мягкому свежему воздуху.

Открываю глаза и какое-то время просто смотрю перед собой, в полумрак, медленно осознавая реальность. Новую мою теперь реальность.

Серо-стальные тона мебели, темные стены. Ночник.

Из-за приоткрытой двери виднеется гостиная и мягко освещенная кухонная зона.

Откуда-то доносятся голоса…

Встаю, оглядываюсь в поисках своей одежды, которая вчера таинственным образом пропала по пути к кровати.

Улыбаюсь, вспоминая внезапно, как ругался глухо и возбужденно Иван, стаскивая с меня плотную водолазку и скинни.

На кресле лежит темный огромный халат, подхватываю его, кутаюсь.

Говорящих явно двое, один — Иван, а второй, похоже, Матвей. Смотрю на телефон, валяющийся тут же, в кресле, рядом с моей сумочкой.

Четыре часа утра. Пять пропущенных от Мирки, два от Веры. Надо бы им набрать, успокоить, что я доехала. Верней, не доехала, но все в порядке. Но уже утром, наверно.

Иду на голоса, не особенно скрываясь, подслушивать чужие разговоры точно не в моих правилах.

Толстый ворс ковра скрадывает мои шаги, и беседующие на балконе мужчины ничего не слышат.

Всматриваюсь в темные силуэты, чуть подсвеченные огоньками сигарет.

Мужчины курят и разговаривают свои мужские разговоры… Надо тихо уйти, чтоб не мешать, неловко как-то. Матвей не просто так в четыре часа утра тут сидит, значит, дело серьезное.

И я бы ушла, но имя подруги, которое доносится с балкона, заставляет замереть.

Да… Матвей же откуда-то знает Миру… Откуда?

Подслушивать нехорошо, но…

— Она дома, да… — говорит Матвей. Он стоит, опираясь о перила балкона, смотрит вперед, на занимающийся рассвет. И на сером еще фоне его профиль кажется невероятно стильным, грубовато-брутальным. Он красивый мужчина, этот Серый Матвей. Такие нравятся женщинам. — Видеть меня не захотела…

— Ну так ты больше под окнами у нее ори, — мирно отвечает Иван. Он сидит в кресле, подвешенном на специальном креплении, и я не вижу лица, только тяжелую руку, держащую горящую сигарету.

— Да кто бы говорил… — усмехается Матвей.

— Не сравнивай, Серый… — говорит Иван наставительно, — я только присматривал…

— Ну да… Сколько месяцев?

— Это не важно. Главное, все получилось.

— Слушай… — Матвей с интересом поворачивается к Ивану, и я замираю, словно статуя, боясь, что меня сейчас разоблачат. Позор будет… — А если бы она… Не согласилась? Насколько бы твоего терпения хватило?

— Не знаю, — после паузы тяжело роняет Иван, — не знаю…

— А ты вперся, да, Леван? — смеется Матвей, но как-то по-доброму, без издевки.

И Иван, опять помолчав, выдыхает вместе с дымом:

— Сразу. Как увидел.

— Ничего себе… — а теперь в голосе Матвея удивление, — но она же жена брата…

— А то я не в курсе, — выдыхает еще одно облако дыма Иван, — но это вообще никак не помогало. Я пришел к Севке… Понимаешь, мы не виделись с того самого дня, как я на флот ушел. Севка… Ну, знаешь, как бывает? Младший, любимый, балованный… Учился в школе, родители вытаскивали вечно из проблем… Потом они умерли, и вытаскивать стало некому. Ну… И он тоже немного присмирел, научился. Квартиру родительскую продал, бабки в бизнес вложил. Прогорел… Это я потом, уже после, выяснил. Ну, ты в курсе.

Матвей кивает, тоже затягиваясь и не комментируя никак.

И Иван продолжает, все так же, размеренно, спокойно:

— Мы связи не держали, только иногда переписывались. В одном из сообщений он написал, что женился. И что место жительства сменил.

Я посмотрел город… Про тебя подумал сразу. И как-то оно сложилось само…

— Угу… — кивает снова Матвей, — удачно.

— Удачно, да… Я писал Севке, что приеду. Странно, что он не сказал Алине… И вообще не отвечал мне с сентября. Ну… Он вообще мог не отвечать подолгу, так что я не напрягался. Вышел в отставку, приехал сразу к нему, а там… Он — лежачий. И она… Алина…

Его голос становится чуть ниже, появляются в нем такие хрипловатые ноты, странно-царапучие… Будоражащие.

И я снова переминаюсь с ноги на ногу. Надо уйти, нехорошо это — подслушивать… Но как теперь уйдешь? Ползком уползать, чтоб не заметили?

— Она дверь открыла… — продолжает Иван, раздумчиво, тихо так, — я охренел. Не мог слова сказать, веришь?

— Верю… — у Матвея голос тоже странный, словно о своем говорит сейчас, о своем думает.

— Маленькая такая, худая. И глаза эти. Глянул… И все.

— Ага… Бывает, да… Глянул, и все… — эхом повторяет Матвей.

— Ну, потом отмер, конечно, пришел в себя. А уж когда про Севку узнал, то совсем… Она не хотела меня в доме видеть, боялась…

— Ее можно понять, ага… — голос Матвея снова чуть язвительный, и Иван хмыкает:

— Не зарывайся. И я вас, щенят, не пугал, а жизни учил.

— Угу… Твою учебу буду век помнить.

— Скажешь, не пригодилась?

— В том-то и дело, что пригодилась… Слушай, а как ты вообще?.. Ну, в смысле… Он — твой брат, лежачий, инвалид. А она…

— Как-как… — вздыхает Иван, — тварью себя чувствовал, конечно. Нельзя так, понимал. И понимаю. И не оправдываю себя. И то, что не сдержался в итоге, меня вообще никак не… Знаешь, это страшно, на самом деле, всегда думать, что ты умеешь себя держать в любой ситуации, а потом в один момент понимаешь, что… Нихрена. И что башню сносит напрочь. И вообще никаких мыслей, никакой совести, ничего. Это жутко, знать, насколько ты реально… животное.

— Понимаю… — Матвей явно снова что-то свое имеет в виду, когда вот так, тоскливым эхом повторяет слова Ивана.

— Я готов был принять ответственность. Сразу. — Продолжает Иван, погружаясь в воспоминания, — но Алина… Она не захотела. Обвинила меня во всем. Правильно обвинила. Я… Наверно, я настоял. Знаешь, вырубило в один момент соображение… Короче говоря, я решил, что Севку сначала на ноги поставлю, а потом… Потом уже буду разбираться со всем. Потому что нельзя так, пока он лежит, с его женщиной… Это — вообще за гранью.

— А то, что он за ее спиной такое делал? — спрашивает Матвей.

— Это не имеет значения, Серый, — отвечает Иван, — не важно, какой он. Важно, какой я. Он… Ему много позволяли, вот и вырастили тваренка. Но от этого он не перестал быть моим братом. Я не мог его оставить. Не мог воспользоваться. Надо было на ноги поставить. А потом уже все остальное.

— Ну поставил… — хмыкает Матвей, — он “спасибо” сказал?

— Не важно, как он себя повел. Главное, что я сделал все, что посчитал нужным. А все остальное — уже на его совести.

— Если бы ты Алине сказал раньше про все его дела, то и не таскался бы за ней столько месяцев, — вворачивает Матвей, а Иван лишь хмыкает:

— Тогда я тоже стал бы тварью. Нет, разбираться между собой они сами должны. Я только чуть-чуть подтолкнул… Женщине его номер дал, например… А дальше она сама.

— Ты тоже тот еще манипулятор, да? — смеется Матвей.

— Нет, — роняет веско Иван, — просто… Сама бы Алина дольше доходила. А я… У меня не было сил ждать уже. Пару раз ловил себя на том, что у ее квартиры стою и пальцы к звонку тяну. И в тот момент похер было на Севку, на то, что он дома… Забрал бы ее и все. В последний момент тормозил. Ну и не выдержал в итоге, чуть ускорил события…

— Ну так сказал бы ей, что разобрался с ее кредиторами и проблемами, может, она бы…

— Это не ее кредиторы, — поправляет Иван, — а Севки. И нет никакой заслуги в таком. Любой нормальный мужик так же бы сделал. Вот прикинь, у твоей женщины проблемы… Ты бы их не устранил?

— Устранил…

— А хвастаться бы этим стал?

— Еще чего… Она бы и не узнала о таком…

— Ну вот…

— Ну ладно… А теперь чего? Брат же не простит.

— Мне плевать. Я сделал все, чтоб он встал. И закрыл его долги. Больше я этому гаденышу ничего не должен.

— Он ведь еще придет…

— Да, скорее всего. Но я не родители, я его покрывать не собираюсь.

Пусть сам выгребает.

— А Алина?

— А Алина — моя.

В этот момент я то ли шумно вздыхаю, то ли с ноги на ногу переступаю нервно, но оба мужчины замолкают и поворачиваются ко мне.

Замираю, нелепо сжимая ворот огромного тяжелого халата, улыбаюсь:

— Простите… Я… Не хотела, я… Ой…

Разворачиваюсь и бегу в спальню, ощущая, как пылают щеки и шея. И вообще, я вся пылаю! Ужас, какой кошмар!

Они решили, что я подслушиваю! Да я и подслушивала! Черт!..

Падаю на кровать, задыхаясь от волнения и стыда, закутываюсь в халат.

Что подумают теперь?

Что Иван подумает?

Тут кровать чуть-чуть прогибается под массивным весом, я, в нелепой панике, пытаюсь отползти подальше, но меня ловят и прижимают к горячему телу.

— Ну ты чего, Алин? — гудит мне на ухо Иван, — испугалась, что ли?

Не бойся, Серый сейчас уйдет… Он вообще так, случайно зарулил…

Он бормочет это все, а сам аккуратно распаковывает меня, открывая по очереди: плечи, спину, горящее от стыда лицо. Нависает надо мной, серьезно глядя в глаза:

— Расстроилась?

— Из-за чего? — шепчу я.

— Из-за того, что сказал…

Я пытаюсь понять, что он имеет в виду, не понимаю и мотаю отрицательно головой.

— Понимаешь… Я не мог тебе сказать про Севку… — вздыхает Иван, — это было бы неправильно. Нечестно. А я и без того много хрени сделал…

— А по отношению к кому нечестно? К нему? — я всматриваюсь в темные глаза Ивана, ищу в них ответ, — а ко мне?

— И к тебе тоже… — говорит он, — тут… Как бы оно ни решилось, все равно будет нечестно…

— И ты выбрал его, — киваю я, сглатывая обидный комок в горле.

— Да, — тяжело роняет Иван. — Дал ему фору, потому что… Неправильно я поступил. Не надо было… А потом узнал, что он… У тебя половину квартиры отсудил. После всего, что ты…

— По закону…

— Но не по совести.

Мы молчим, тяжело вглядываясь друг в друга.

И да, я понимаю его. Понимать — не значит прощать, я этому научилась.

— Не прощай меня, — шепчет он, наклоняясь ниже, прямо в губы. Так… горячо… — я себя не прощаю. Просто… Не уходи.

— Не прощу, — эхом отвечаю я, и глаза Ивана становятся темнее, в них — боль и ожидание. — Не прощу, — повторяю. И добавляю, — не уйду.

Глаза Ивана вспыхивают темным, жадным огнем, а в следующее мгновение он наклоняется еще ниже и целует…

И я отвечаю.

И не говорю ему, что на самом деле… Прощаю. Потому что нельзя жить и любить, не прощая.

А я очень хочу жить.

И любить.