Глава 11

Утро после звонка Аркадия Штерна было похоже на утро перед решающим сражением. Воздух в моей маленькой квартире звенел от напряжения. С одной стороны, меня захлестывала иррациональная эйфория, почти детская радость от того, что меня, списанную со счетов, вдруг заметили. С другой сковывал ледяной, панический страх. Страх подвести чьи-то ожидания, боязнь провалиться. Это был шанс, выпадающий раз в жизни, и я страшилась его упустить до дрожи в коленях.

Дарья, похоже, моих опасений не разделяла: она приехала в восемь утра, бодрая, собранная, с блестящими решительностью глазами и двумя стаканчиками отменного свежего кофе. Наша кухня снова превратилась в командный центр.

– Итак, Бетховен, у нас есть несколько часов на подготовку, – сказала она, пододвигая кофе ко мне. – Я всю ночь не спала, собирала информацию. Наш «противник» фигура непростая.

Она развернула свой ноутбук. На экране был открыт профиль какого-то глянцевого журнала со статьей под заголовком: «Аркадий Штерн: человек, который слышит тишину».

– Аркадий Робертович Штерн, – начала Дарья свой брифинг, – пятьдесят два года. Отец – немецкий бизнесмен, мать – балерина из Мариинки. Вырос в Берлине, получил блестящее экономическое образование, в девяностые переехал в Россию и вместо того, чтобы заниматься отцовским бизнесом, открыл свой джаз-клуб. Сначала это было хобби, потом стало делом всей жизни. Он циник, сноб, с безупречным, почти болезненным музыкальным вкусом. Его невозможно разжалобить или впечатлить слезливой историей. Он презирает дилетантство и попсу. Его интересует только одно – эксклюзивный, подлинный талант и то, можно ли на нем заработать. Он не меценат, Аня. Он – ювелир. Он ищет необработанные алмазы, чтобы превратить их в бриллианты и продать втридорога.

Я слушала, и сердце сжималось. Я не чувствовала себя ни алмазом, ни бриллиантом. Я чувствовала себя осколком стекла, случайно блеснувшим на солнце.

– Что же мне делать? – прошептала я.

– Быть собой. Точнее, той собой, которой ты стала, – Дарья посмотрела на меня в упор. – Твоя музыка – это не просто ноты. Это твоя история, твоя боль, твоя сила. Это и есть тот самый «эксклюзивный товар», и за него он непременно захочет заплатить. Ты не будешь пытаться ему понравиться. Ты не будешь просить. Ты ПОЗВОЛИШЬ себя послушать. Ты – событие, на том и будем стоять!

Она встала и подошла к моему скромному гардеробу.

– Теперь образ. Никакой «брони». Никаких траурных цветов. Ты не жертва. Ты – Мадонна.

Она выбрала одно из платьев, купленных нами недавно. Оно было из плотного, струящегося трикотажа, глубокого вишнёвого цвета. Простое, элегантное, не скрывающее мой уже довольно большой живот.

– Вот, – сказала она с удовлетворением. – В этом платье ты не просто беременная женщина. Ты женщина, полная жизни. Творческой и физической. Это образ силы и созидания.

Последний час перед выходом прошел как в тумане. Дарья заставила меня сделать легкий макияж, собрала мои волосы в элегантный низкий узел. Она говорила без умолку, проводя финальный инструктаж, как себя вести, как дышать, как смотреть. Я почти не слышала слов, я просто впитывала её уверенность.

Клуб «Эхо» снаружи выглядел неприметно: старинная дверь без вывески в тихом переулке в центре города. Но когда мы вошли внутрь, я поняла, что попала в другой мир. Здесь не было шума и суеты. Здесь царила тишина, сотканная из приглушенного света, запаха дорогого дерева, натуральной кожи и свежесваренного кофе. Идеальная, выверенная до миллиметра акустика поглощала любые лишние звуки. В центре небольшого зала, на невысокой сцене, освещенной одним лучом прожектора, стоял ОН.

Черный, глянцевый, хищный и прекрасный концертный рояль «Steinway Sons».

Мое сердце замерло. Пятнадцать лет я не прикасалась к такому инструменту. Это было все равно что пилоту, много лет летавшему на кукурузнике, вдруг позволили сесть за штурвал истребителя.

Нас встретил сам Аркадий Штерн. В жизни он выглядел старше и уставшее, чем на фотографиях. Человек неопределенного возраста, с глубокими морщинами у глаз и пронзительным, всевидящим взглядом голубых до прозрачности глаз. Он был одет в простой, но безупречно скроенный темный костюм.

– Анна Сергеевна и… – он приподнял брови, ожидая ответа.

– Дарья Александровна, мой менеджер, – представила я ему свою подругу.

– Рад встрече, – договорил он и так же, как и мне, пожал руку Даше, а потом вновь посмотрел на меня, скользнул взглядом по моему лицу, по платью, остановился на животе, в его голубых глазах не проступило ни капли удивления, или же любопытства. Была лишь холодная, отстраненная оценка, как у эксперта, осматривающего картину перед аукционом.

– Аркадий Робертович, – взяла инициативу в свои руки Дарья. – Мы ценим ваше и своё время. Анна готова сыграть для вас.

– Прекрасно, – он сделал жест в сторону сцены. – Прошу. Удивите меня, Анна Сергеевна!

Он не стал садиться за столик. Он просто прислонился к колонне в дальнем углу зала, скрестив руки на груди. Весь его вид говорил: «Надеюсь, я не зря всё это затеял под давлением старого друга».

Даша ободряюще сжала мою руку и присела за один из пустующих столиков, закинув ногу на ногу. Расслабленная, уверенная в моём таланте.

А я пошла к сцене. Каждый шаг отдавался гулким эхом в сердце. Я чувствовала себя гладиатором, выходящим на арену Колизея.

Поднялась на сцену. Подошла к роялю. Провела рукой по его лакированной поверхности. Он был живым. Он ждал.

Боже, чего я лишила себя когда-то? Как слепа была моя любовь, затмившая рассудок, и всякое честолюбие.

Села на банкетку, отрегулировала высоту. Положила руки на колени и на несколько секунд закрыла глаза, отключаясь от всего. От страха, от надежды, от присутствия немногочисленных людей в зале. Остались только я, мой ребенок, тихонько толкнувшийся под сердцем, и музыка.

И я заиграла.

Первые аккорды были резкими, диссонирующими. Это был грохот рушащегося мира, звук захлопнувшейся двери, холод ночной скамейки. Музыка была нервной, рваной, полной отчаяния. Я вкладывала в нее весь тот ужас и всю ту боль, что пережила.

Потом ритм изменился. Он стал более жестким, почти маршевым. Это были мои первые шаги. Мои унизительные звонки в поисках работы. Мои поездки на другой конец города. Это была музыка борьбы, упрямой, изматывающей, ежедневной. В ней звучала сталь, которой обрастала моя душа.

И тут в мелодию ворвалась та самая нота. Уродливая, фальшивая нота клеветы из иска Антона. Она прозвучала резко, как пощечина. Я повторила ее несколько раз, давая залу почувствовать всю её мерзость. Но потом я начала окружать её другими звуками. Чистыми, светлыми аккордами – это была поддержка Дарьи, теплота взгляда Дмитрия, смех моей ученицы Лизы. И нота лжи, не исчезнув, перестала доминировать. Она стала лишь горьким контрапунктом, оттеняющим главную тему.

А главная тема набирала силу. Она росла, ширилась. Это была тема моего ребенка. Она звучала как биение его сердца: мощно, чисто, неостановимо. Это была мелодия безусловной любви и яростной защиты. Музыка матери, готовой на всё ради своего дитя.

Финал пронзител само пространство: он не был громким, он был тихим, светлым, полным надежды. Последний аккорд повис в тишине зала и медленно растаял, как снежинка на теплой ладони.

Я сидела, опустив руки на колени, и тяжело дышала. Я была абсолютно пуста. Я отдала всё, что у меня было. Распахнула душу, показала миру всю себя.

Тишина длилась вечность. Я боялась поднять глаза.

Я, наверное, провалилась. Это было слишком лично, слишком откровенно, слишком неформатно…

– Это… – раздался из темноты зала хриплый голос Аркадия. – Это было… по-настоящему. До глубины души… Просто на разрыв.

Я подняла голову. Он больше не стоял у колонны. Он сидел за ближайшим столиком, и его маска цинизма и отстраненности исчезла. Передо мной находился безмерно потрясенный человек.

– Я не слышал ничего подобного за последние лет десять, если не больше, – негромко добавил он, встал и медленно подошёл к сцене. – Что это было, Анна Сергеевна?

– Это… моя жизнь, – тихо ответила я.

Он смотрел на меня долго, изучающее.

– Я хочу, чтобы эта музыка звучала в моем клубе, – сказал он, и его голос потерял свою прежнюю холодность. – Я предлагаю вам стать резидентом «Эха». Два вечера в неделю. Среда и суббота. Двадцать пять тысяч за выступление.

Двадцать пять тысяч. За один вечер. Сумма казалась мне заоблачной, почти нереальной. Я открыла было рот, чтобы сказать «да», чтобы закричать «да» от восторга, но тут в игру вступила Дарья.

Она плавно подошла к сцене, встав между мной и Аркадием.

– Аркадий Робертович, двадцать пять тысяч – это хорошая отправная точка для обсуждения, – ее голос был спокойным и деловым. – Мы благодарны за столь высокую оценку таланта Анны. Но давайте будем честны. Мы говорим не о кавер-исполнителе для фона. Мы говорим о композиторе с дипломом консерватории, с уникальным авторским материалом, который вы сами только что назвали «на разрыв».

Я смотрела на нее во все глаза. Что она делает?! Он же может передумать!

Аркадий Штерн скрестил руки на груди, и в его усталых глазах впервые за вечер мелькнул огонек азарта. Он встретил достойного противника.

– Вы хороший менеджер, я ценю ваш напор. Но это ее дебют. В широких кругах Анну Сергеевну никто не знает.

– Именно поэтому первый гонорар так важен, – парировала Дарья, не моргнув глазом. – Он задает планку. Артист такого уровня создает репутацию заведению. Люди будут приходить именно на нее, на ее историю, на ее музыку. Мы считаем, что справедливая стартовая цена за выступление такого класса – сорок тысяч.

Я чуть не подавилась воздухом. Сорок! Она сошла с ума!

Аркадий усмехнулся, качнув головой.

– Сорок – это слишком смело для начала. Но ваш аргумент о ценности артиста я принимаю. Я готов предложить тридцать пять тысяч. Это мой финальный ответ по базовой ставке. И я хочу, чтобы вы знали – я делаю это не из-за вашего напора, а из-за музыки Анны.

Дарья выдержала паузу, словно обдумывая, и наконец кивнула:

– Отлично, по рукам. Теперь, когда мы договорились о ставке, давайте обсудим остальные детали: процент от сборов, возможность профессиональной записи живого концерта на базе вашего клуба и, разумеется, PR-поддержка со стороны «Эха». Анна Левицкая – новое имя, и ей нужна правильная информационная поддержка.

Даша назвала мою девичью фамилию, за что я благодарно ей улыбнулась. Как-то не подумала об этой маленькой, но очень важной для меня детали – мне не хотелось представляться фамилией своего бывшего мужа.

Я внимательно слушала Дарью и Аркадия, но мало что понимала: упоминались какие-то числа, проценты, эксклюзивные права, райдеры. Я молча наблюдала за этим диалогом, как за теннисным матчем. Моя подруга только что, за пять минут, легко и изящно увеличила мой будущий доход почти в полтора раза. Я впервые видела её в её профессиональной стихии и понимала, что без неё, без её веры и её хватки, я бы так и осталась сидеть на своей кухне, оплакивая свою разрушенную жизнь.

Мы вышли из клуба через час. С устной договоренностью на тридцать пять тысяч рублей за вечер, плюс процент от билетов и обещанием получить драфт контракта на почту утром.

В такси по дороге домой я молчала, все еще не в силах поверить в случившееся. Дарья тоже молчала, но я чувствовала, как она вся вибрирует от сдержанного торжества.

– Десять тысяч, – прошептала я, когда мы подъезжали к моему дому. – Ты отвоевала десять тысяч сверху. Просто так.

– Не просто так, – поправила она. – А за твой талант. Ты сделала главное – твоя музыка все решила. Я лишь помогла правильно всё упаковать.

Она не пошла ко мне, сказав, что мне нужно отдохнуть. Но уже через полчаса, когда я, переодевшись в домашнюю одежду, сидела на своем новом диване, на почту пришло письмо. Тема: «Драфт контракта. Анна Левицкая».

Я открыла его на ноутбуке. Официальный бланк клуба «Эхо». Пункты, подпункты, цифры. И в графе «гонорар» стояла та самая, отвоеванная Дарьей сумма. Это всё не приснилось мне, это всё произошло со мной в реальности.

Я прикоснулась к своему животу. Мой малыш толкнулся в ответ, как будто разделяя мою радость. Теперь у нас было не просто будущее. У нас была надежда на прекрасное будущее. У меня была не просто работа. У меня была сцена, достойный доход и шанс вернуть себе имя. Путь к успеху официально начался.