4. Богдан

За все эти годы я не раз заставлял себя развернуться на полпути к её дому. Мне до боли было интересно посмотреть на неё, но я стискивал руки в кулаки, резко крутил руль и прибавлял газу, чтобы скорее убраться подальше.

Ася. Какая она? Похожа ли на мать? Или всё же на отца? Неужели я правда решусь исполнить то, что в сердцах пообещал при свидетелях? Большинства уже и в живых нет, но кто-то же проверит, чтобы пролитая кровь Тагоевых была отомщена. И пусть правосудие вершит Богдан Тихонов, а не Богдан Тагоев, но у меня своя война. Всегда была и всегда будет.

Последний год я стараюсь вообще не думать о ней. Потому что моё любопытство осязаемо. Могу не сдержаться. А если увижу, то тормоза может сорвать окончательно. Ещё придушу со злости. Или наоборот. Сложная тема.

Я хочу поехать прямо в день её совершеннолетия, но в дань уважения её бабушке принимаю решение ехать на следующий день. Больше ждать нельзя.

Дверь открывает Ася. Мне не нужно уточнять — она как две капли воды похожа на мать. Млять! Я даже испытываю долбанное дежавю: двадцать лет назад я стоял на этом же месте, а дверь мне открывала Маша.

Сердце пропускает удар. Или несколько. Но я давно не юнец, и цель моего визита иная.

И всё идёт не по плану. Как всегда! На что я, собственно, рассчитывал? У старухи не выдержало сердце. Неужели она всерьёз полагала, что я не сдержу слово? Что я не заберу единственную дочь кровного врага и не позабочусь о том, чтобы его грязная кровь перестала гулять по миру?

Ася, маленькая, трогательная и потерянная, вызывает во мне лишь волну раздражительности. Стоит, сжавшись от страха, в стороне и льёт слёзы. Терпеть не могу все эти женские штучки! Я не робкого десятка, но абсолютно не представляю, как привести в себя женщину, кроме как отвесив ей хорошую оплеуху. Да только, боюсь, сладкую Асю таким образом не воспитывали.

Тяжело мне с ней придётся. Ох, тяжело, млять! От её частых всхлипов сердце ускоряет ритм, кровь шумит в голове, и я начинаю чаще дышать, чтобы не сорваться на неё в это непростое мгновение.

Когда старуху Агриппину увозит карета скорой помощи, меня отпускает. Вроде и не виновен, что сердце старой выдало сбой, а душа — коли таковая имеется — была не на месте.

Лишь она одна, Асина бабушка, способна была меня понять. Она точно знала, что я потерял в ту ночь, и оплакивала ту же потерю.

2002 год.

Я ступаю на пыльный перрон Казанского вокзала и нетерпеливым взглядом осматриваю толпу встречающих. Даже не сомневаюсь, что она здесь… Здесь. Должна быть. Как иначе, если мы не виделись целых два года и три недели?!

Но взгляд натыкается лишь на одно знакомое лицо. Отец.

Размашистыми шагами в кирзовых сапогах пересекаю расстояние между нами. Крепкое рукопожатие. Короткие объятия. По дороге до парковки отец интересуется, как я добрался. Но у меня нет желания вести с ним задушевных бесед, ведь в моих мыслях только она. Маша Миронова.

— Отец, ты прости меня, я вещи закину и рвану в Химки, — не выдерживаю я.

Отец окидывает меня хмурым взглядом.

— Мать соскучилась. Рашида с Данияром и Рустамом в гости в кои-то веки выбрались. Семья это святое.

— Пап, — усмехаюсь я. — Семья на то и семья, что всю жизнь будут крепкой опорой. Дело-то молодое, неужто себя не припоминаешь тридцать лет назад?

Закидываю сумку в багажник и собираюсь идти в сторону метро, но отец тормозит меня за руку.

— Не так мы хотели тебе сказать, но ты вынуждаешь, Богдан, — твёрдо напирает он, крепко удерживая меня подле своего крепкого тела. — Не дождалась она. Замуж вышла. Рожать со дня на день.

— Смешно, — закатываю глаза к небу. — Машка не такая, ты же знаешь.

Отец молчит, а потом рубит тонкую надежду одним предложением:

— Она за Сергея Дубравина замуж вышла.

Бью что есть мочи в широкие отцовские плечи. Он не останавливает меня. При всём желании не смог бы. У меня за спиной десантура и реальная вылазка в Чечню.

Лихо проскакиваю через турникеты подземки, проделываю знакомый до боли путь и примерно через два часа стучу в дверь квартиры в старых Химках.

Агриппина Юрьевна распахивает настежь дверь и белеет лицом.

— Вернулся, сынок?

— Ну здравствуй, мамаша. Это правда?

Её глаза наполняются слезами. Один короткий кивок подобен выстрелу в голову, последнему вбитому гвоздю в крышку гроба, тяжёлой могильной плите, придавившей сверху.

— Прощай, Богдан, — лепечет женщина, но мне плевать.

— Свидимся, — смачно сплёвываю ей под ноги и стремительно сбегаю по лестнице.

Наши дни.

— Ну вот и всё, — констатирую, когда дело сделано.

— Бабушка… умерла, да? — испуганно пищит малявка.

Вот же глупая! Стал бы я кипишевать, если бы старуха дубу дала?

— Ты совсем что ли? В больничку везут старую. Я порешал, чтоб лучший уход обеспечили. Не трясись, поставят на ноги. Мне сейчас похороны не с руки. Нет времени. Не поймут, если сразу после похорон свадьбу сыграем.

— Какую свадьбу? — замирает девчонка.

Неподдельный испуг в её глазах забавляет меня. Эта маленькая пигалица всем своим видом меня забавляет. Тонкая, нескладная, с острыми плечами, угловатыми коленками и торчащими ключицами, небольшими грудками и, я уверен, молочными розовыми сосками, которые совершенно меня не интересуют.

— Нашу, Ася. Не так я, конечно, планировал, но старая подвела. Придётся ждать, а ждать я очень не люблю. И так ждал тебя долго.

Смотрит на меня своими огромными глазами цвета молочного шоколада, тёплыми, опаляющими, пробирающими до глубины души от вспыхнувших в голове воспоминаний…

Как же похожа на мать! Разве так бывает? Какая-то мистика! Мне такое положение дел не по вкусу, что за напасть — смотреть на неё, а видеть человека из прошлого?

— Приоденься поприличнее да поскромнее. В больницу поедем. — отсекаю ненужные мысли.

Девчонка торопливо скрывается в детской — в маленькой комнате, где я проводил бессчётные вечера напролёт. Закрываю на миг глаза, усмиряя эмоции. Не думал я, что оказаться снова здесь, в этой квартире, будет так непросто. Куда бы я не бросил взгляд, всё осталось прежним. Словно Маша собирается на прогулку, прячась от меня за дверью. И только мне прибавились пара лишних десятков лет.

Испытываю острое желание хорошенько тут всё расколошматить. Сил нет терпеть это наваждение! Зряшная затея. Не доведёт до добра. Попадётся девчонка под горячую руку — быть беде. Чую, как греховными мыслями наполняется разум. Главное, сдержаться и не натворить глупостей.

Главное, помнить, что это не Маша. Не Маша. Не Маша, млять! Если я хорошенько присмотрюсь, то обязательно найду изъян. Его же просто не может не быть! Потому что Ася не есть её мать. И чтобы убедиться в этом собственными глазами, я бесстыдно вхожу в её комнату.

Девчонка стоит между шкафом и кроватью. В одном нижнем белье. Таком же простом и никчёмном, как и вся она, как всё вокруг. Рыскаю глазами по молодому женскому телу, и её руки нервно дёргаются вверх. Знаю, чего хочет, но мне плевать. Я хочу как следует рассмотреть активы и найти чёртов изъян. На своё же счастье пигалица не спорит, хоть в её взгляде и полыхают искры ненависти.

Разглядываю её цепким взглядом, выискивая несуществующие недостатки. Угловатые плечи, долбанные ключицы, под белым хлопком — едва различимые розовые ареолы сосков. Чёртова маленькая конфета, конечно, излишне худощава и угловата, но эта щенячья фигурка грозится в скором времени налиться соком и взбудоражить воображение многих мужчин. Этот факт вызывает во мне новый прилив раздражения.

Чтобы отвлечься, смотрю на выбранный ею наряд. Нелепое платьице в горошек забавит меня. Она, что, действительно решила, что я позволю ей выйти на люди в этой вещице? Едва прикрывающей задницу? Серьёзно, млять?

Пошатанные нервы дают сбой, и я едва не хохочу в голос. Бросаю что-то о невозможности этого выбора и пересекаю комнату. Касаюсь своими ручищами её плеч. Тёмные грубые кисти странно смотрятся на её алебастровой коже. Чужеродно. Неестественно. Как и вся эта ситуация в целом.

Чёртов алебастр под пальцами нежный и бархатистый наощупь. Словно вожу шёлковым прохладным лепестком розы по наждачной поверхности собственных ладоней. Мне не нравится чувствовать это, поэтому грубовато сдвигаю Асю в сторону.

Старое и заношенное барахло девчонки не оставляет большого выбора. Вытягиваю более-менее незатасканные лифчик с трусами и длинное платье. Главное, не смотреть всю дорогу на острые коленки, на обнажённые бёдра и не показывать никому.

Выбор ей не нравится. Что ж, придётся пережить, малявка. Теперь всё будет только по-моему! Никаких своеволий я не потерплю.

Больше чтобы позлить девчонку, чем из планируемой тактики поведения с ней, я приземляюсь в кресло и жду.

— Я должна переодеться перед вами? — лепечет эта крошка, краснея.

— Да, и поживее. — демонстративно смотрю на время и выражаю недовольство. — Привыкай, Ася, что теперь ты будешь всё делать при мне.

Ася умоляюще смотрит на меня. Мне плевать. Если не начнёт шевелить руками, я сам её раздену. Голодный зверь во мне вовсе не против. Усмиряю его. Девчонка мне не интересна как женщина. Только как последний винтик в сложной схеме моей мести, моей войны. Исключительно так!

Она раздосадованно зыркает тёплым шоколадом глаз и поворачивается ко мне спиной. Она привыкнет исполнять мою волю. Я воспитаю её. Будет послушно и безропотно подчиняться. А со своими эмоциональными качелями я как-нибудь разберусь.

Смотрю на ровную спину, тонкую талию, грёбанный алебастр. Девчонка торопливо прячет тело под длинным платьем. Любая из моих любовниц бесстыдно обнажилась бы и подставилась, в надежде заработать долю попроще. А эта только краснеет, покрываясь пятнами под моим взглядом. Выглядит невинно, но, говорят, молодёжь сейчас ранняя.

Длинные пальцы с аккуратными миндалевидными ногтями тянутся к собачке молнии, но я опережаю. Попутно пальцы касаются чёртового алебастра, шёлка светлых кос. Пробегаются от поясницы до линии роста волос. Волос, ниспадающих чуть ниже лопаток крупными косами. Волос, которые хочется расплести, накрутить на руку и сжать в кулаке. Чёртово безумие!

— Готово, — поворачиваю и осматриваю её с головы до ног. — Другое дело. Не фонтан, конечно, но на сегодня потянет.

Млять, что за мистика? Почему в глухом платье до пят маленькая конфета Ася смотрится в разы аппетитнее? И эти шёлковые пряди, скованные в незамысловатых косах…

— Платок у тебя есть? — вырывается непроизвольно.

Спрятать девчонку, да дело с концом! Хоть я давно отступился от религии, от выполнения чёртовых традиций, ей об этом знать необязательно. Ей же будет безопаснее, если она начнёт соблюдать несколько небольших правил.

— К-какой платок? — спрашивает дрожащим голосом.

— Голову прикрыть, — поясняю девчонке.

— Мы будем заходить в церковь? — задаёт нелепейший вопрос, вызывая у меня взрыв хохота.

Впрочем, ненадолго.

— Нет, Ася. Я не хожу в церковь. Я не верю ни в Бога, ни в чёрта. Но моя женщина не может появиться на людях с непокрытой головой. Таковы правила. Привыкай.

Это ложь. Во спасение.

Спасение её от меня, меня — от нелепого наваждения, от удара под дых, от вечного созерцания её острых коленей, шёлковых прядей, угловатых плеч, выпирающих ключиц и чёртовых небольших грудок с розовыми ареолами сосков!

Я одержим идеей. Возможно, думаю я, когда я спрячу её под одеяния, меня перестанет клинить на её внешности.

Беру первый попавшийся платок и торопливо скрываю от себя эти косы. Смотрю прямо в глаза её отражению, но девчонка опускает взгляд.

— В интернете есть ролики, учись, — даю последние установки. — Я не собираюсь делать это каждый раз. Сегодня можешь не краситься, у тебя горе. Но с завтрашнего дня лёгкий дневной макияж каждый день. Плохо, грустно, месячные — мне всё равно. Усекла?

Она понуро смотрит куда-то вниз, но я хочу убедиться, что она поняла. Сжимаю под грубыми ладонями алебастр, вынуждая её поднять взгляд.

— Будешь умницей, не обижу, — очередная установка неожиданно звучит как обещание. — Буду щедрым мужем.

— Послушайте, — решительно заявляет пигалица. — Я не могу выйти за вас замуж. Я же даже вас не знаю. И не люблю. И не полюблю.

Проучить бы сразу, чтобы не ерепенилась. Высечь бы её роскошную задницу… Млять! От этой картины кровь приливает к паху, и её внимательный взгляд через зеркало не облегчает внезапно вспыхнувшего желания.

— Любовь — это удел идиотов, — грубо бросаю ей. — Я тоже тебя не знаю, не люблю и никогда не полюблю, но скоро ты станешь моей женой. И, как ты понимаешь, выбора у тебя нет. А насчёт знакомства… Ты — Ася Сергеевна Миронова, восемнадцати лет от роду, окончила школу, провалила вступительные экзамены, я — Богдан Давыдович Тихонов, тридцать семь лет, был женат, привлекался, оттрубил от звонка до звонка, владею бизнесом, с чистой совестью плачу налоги. Вот и познакомились.

— Богдан, — шелест срывает с её губ моё имя.

Словно чёртов призрак из прошлого вливает эту отраву в мои уши. Нежно, ласково, незнакомо звучит. Млять, вся долбанная проблема только в том, что я забываюсь. Передо мной не Маша. И нечего блуждать по осколкам памяти, Тихий. Ты должен помнить только одно — причину, по которой стоишь здесь сейчас.

— Богдан Давыдович и только на «вы». Пошли на выход.

Грубо хватаю девчонку за руку и тяну в тесную прихожую. А там ждёт долбанный сюрприз: за дверью, занося руку для стука, стоит прыщавый юнец, длинный и худой.

Сука!