Глава 11. Договор

Сначала мы заезжаем в какую-то клинику, где мне промывают мелкие ранки на ногах, мажут их мазью и дают какие-то больничные одноразовые тапочки, чтобы я не шла босиком. Но Соболевский все равно не дает мне идти самой: и в больницу, и обратно до машины я перемещаюсь у него на руках. И это было бы даже романтично, если бы не мрачное отстраненное лицо Тимура и нахмуренные брови. Он выглядит так, будто я его ужасно раздражаю.

Из больницы мы едем дальше. Я почему-то была уверена, что Соболевский повезет меня к себе, но вместо этого мы оказываемся в дорогом холле отеля, где ненавязчиво дружелюбная девушка на ресепшен выдает нам две карточки от номера.

— Я могу вам чем-то еще помочь? — спрашивает она.

— Да, — Соболевский посылает ей обаятельную улыбку, и она тут же смущенно улыбается в ответ. — Ужин в номер, и вот на нее, — кивает в мою сторону, — комплект удобной одежды и обуви.

— Зачем? — тихо шиплю я. — С ума сошел?

— Планируешь так ходить? — поднимает он бровь и с ухмылкой оглядывает мое платье. — Тогда лучше сразу раздевайся догола. Будешь выглядеть приличнее, чем в этой тряпке.

Мне нечего ему ответить.

— Можно ваш размер? — вежливо спрашивает девушка.

— Да, конечно, — я сдаюсь и диктую ей свои параметры.

Тимур привычно подхватывает меня на руки, и я вижу полный зависти взгляд этой девушки. Она явно не понимает, за что мне перепало такое счастье, как Соболевский.

В номере он сгружает меня прямиком в ванну и командует:

— Мойся. Могу помочь, если надо.

— Нет! — я вспыхиваю от стыда.

— Как знаешь, — Тимур проходится по мне ленивым взглядом, потом отворачивается и уходит, закрыв за собой дверь.

Я с облегчением сдираю с себя одежду и включаю горячую, очень горячую воду. Хочется отмыться от этого ужасного клуба, хочется стереть с себя грязные липкие прикосновения чужих рук.

Я смываю косметику нашедшимся тут же лосьоном, мою голову и вообще оттираю себя до скрипа. И только потом понимаю, что переодеться мне, собственно не во что. К счастью, тут висит длинный махровый халат, в который я укутываюсь так, что видно только лицо и ступни ног. И осторожно выхожу.

— Ешь, — Тимур уже держит на коленях тарелку с огромным куском мяса и яркими овощами, и кивает мне на такую же тарелку, стоящую на столе. Пахнет ужасно вкусно, и я понимаю, что голодна.

— Ты уже второй раз меня кормишь за сегодня, — неловко говорю я.

— И что?

— Просто. Подумала вдруг.

— Ешь давай. Что тут думать.

Я послушно сажусь, стараясь придерживать рукой халат, чтобы он не слишком распахивался, и принимаюсь за вкуснейшее мясо и сочные овощи, политые таким ароматным маслом, что я съедаю их все до последнего кусочка.

— Наелась?

— Да, спасибо большое. Было очень вкусно.

— Успокоилась?

— Вроде бы.

— Вот и хорошо. Тогда давай поговорим, — Тимур подается вперед и взгляд его загорается злым огнем. — Какого хера ты творишь это все, детка? Куда ты, блядь, сунулась со своими, сука, наивными глазками и принципами хорошей девочки? То есть мне дать за деньги ты не можешь, а какому-то левому мужику — пожалуйста! Так, блядь, получается?

— Нет. Если бы я так могла сделать, я бы тебе не звонила, — бесцветно говорю я. — Мне сказали, что я просто побуду на вечере. Я не знала, что надо будет… вот так…

 — Ебануться! И ничего тебя не навело на мысль, что это нихуя не детский утренник, а? Например, когда на тебя эти блядские щмотки напяливали? Не захотелось задуматься?

Я безмолвно пожимаю плечами. А что тут скажешь? Ну да, я полная дура.

— Ты совсем ничего не соображаешь? — не успокаивается он. — В курсе, что могли там с тобой сделать?

В курсе. Поэтому и позвонила в панике Соболевскому. И да, Тимур не обязан был меня оттуда вытаскивать, рискуя своей безопасностью и репутацией.

— Я тебе должна за то, что ты меня увез оттуда, — неловко напоминаю я. — Что ты за это хочешь?

— Да ты задолбала, — вдруг рычит Соболевский и так бьет по столу кулаком, что тарелки подскакивают. — Я не такое дерьмо, чтобы требовать что-то за спасение. Это как будто из реки вытащить человека и бабло с него трясти. Я просто пытаюсь понять, нахера ты вообще туда поперлась!

— Мне пообещали тысячу долларов, — я чувствую себя страшно униженной, когда это произношу.  — Я же говорила тебе: мне нужны деньги, чтобы заплатить за учебу. Огромная сумма денег.

— Днем ты говорила, что тебе уже ничего не надо, — Тимур смотрит на меня изучающим взглядом, будто пытаясь понять, вру я или нет.

— Понимаешь, я сначала думала уйти из университета и учиться самой, но потом пришла домой и поняла, что с моими родителями эта история не пройдет. Они не дадут мне этого сделать. Представь, мама сказала, чтобы я шла подрабатывать покраской машин, — я издаю смешок и жду, что Соболевский посмеётся вместе со мной, но он вдруг темнеет лицом.

— Правда?

— Ну да. В общем, или я строю карьеру автомаляра, или остаюсь в универе и учусь. Но для этого мне нужны деньги.

— Так попроси их у меня, детка, — выдыхает раздраженно Соболевский и вдруг смотрит на меня так, что жаром охватывает все тело. — Ты почему-то ищешь помощи в каком-то сраном блядушнике, вместо того, чтобы получить ее у меня. Попроси эти деньги у меня, и я тебе дам. А потом ты мне… дашь.

— Здесь правило бескорыстной помощи не работает? — спрашиваю я неожиданно хриплым голосом.

Он с ухмылкой качает головой.

— Нет, детка.

— А зачем тебе я?

— Я же говорил, — он пристально смотрит на меня, и это безумно смущает. — Хочу тебя трахнуть.

— Один раз?

— Неееет, — тянет он, а потом коротко усмехается. — Не один раз. И не один день. Неделя, может, пару недель. Пока мне не надоест, детка. Пока у меня не перестанет стоять только от одного твоего чёртова запаха. Пока не натрахаюсь с тобой досыта.

— Но оплатить надо до этой пятницы, — шепотом говорю я, чувствуя, как от стыда горят щеки. Я обсуждаю свою цену. И кто я после этого?

— Оплачу завтра. Авансом, так сказать, — Тимур хмыкает, а потом вдруг наклоняется ко мне близко и берет пальцами за подбородок. — А потом ты поступишь в мое полное распоряжение. Так что, детка, да?

— Да, — шепчу я. И зажмуриваюсь, потому что нет сил выносить этот жаркий бесстыдный взгляд.

— Только не с видом великомученицы, да, малыш? — его голос шелково скользит по мне, а пальцы поглаживают губы. — Открывай свои красивые глазки. Тебе самой хочется, так что не надо врать, будто ты страдаешь. Надо будет отработать мои деньги, детка. Сделать так, чтобы мне понравилось. Чтобы понравилось нам обоим.

В дверь стучат.

— Кто? — раздраженно спрашивает Тимур.

— Ваш заказ, — раздается голос из-за двери.

Он нехотя отстраняется от меня и идет открывать.

Девушка в униформе горничной заносит в номер пакеты и косится на меня любопытным взглядом.

— Вы примерьте, пожалуйста, — говорит она услужливо. — И решите, что из этого оставить хотите. А то, что не подойдет, я заберу. Мы подобрали все из ассортимента бутика при отеле, так что если вам нужно что-то совсем другое, то это уже завтра, когда можно будет заказать доставку из щоу-рума.

— Мы разберёмся, спасибо, — кивает ей Тимур.

Девушка уходит, а я смотрю на эту гору пакетов и осторожно интересуюсь:

— А за такое не надо оставлять чаевые?

— При выезде, — лаконично отвечает Тимур, а потом переводит взгляд на меня. В глубине темных глаз вспыхивает откровенный интерес. — Что, детка, начнем примерку?

— Хорошо, — смущенно говорю я, хватаю один из пакетов и пытаюсь пойти с ним в сторону ванной, но меня останавливает его хрипловатый голос:

— И куда ты собралась?

— Ну там… переодеться… — мямлю я.

— Здесь же удобнее. И зеркало большое. Переодевайся тут.

— Спасибо, — благодарно говорю я и стою, ожидая, пока он выйдет. Но Тимур не выглядит как человек, который собирается куда-то идти. Он расслабленно откинулся на спинку кресла и, прищурившись, следит за мной.

— Тимур, — осторожно зову я. — А ты… мог бы…

— Что?

— Ну выйти. Чтобы я вещи померила.

— Нет.

— Нет?

— Конечно, нет. Я планирую смотреть на тебя.

— Но я так не смогу, — растерянно говорю я. — Это…неприлично.

— Малыш, — мягко говорит он. — Ну что плохого в том, что я на тебя посмотрю? Просто посмотрю.

— Можно я хотя бы белье надену в ванной, — бормочу я смущенно. — Пожалуйста!

Тимур хмурится и явно хочет сказать «нет», но потом вдруг смотрит на меня и в его лице что-то неуловимо меняется.

— Ладно, — через паузу говорит он.

Я быстро перебираю пакеты, нахожу тот, что с бельем, и несусь в ванную комнату. Слава богу, что мне не принесли что-то прозрачно-кружевное. Наоборот: и трусы, и лифчик сделаны из гладкой белой ткани, похожи на спортивные, и это утешает. Я смотрю в зеркало и убеждаю себя, что это практически как купальник. Мне же не бывает стыдно в бассейне? Вот и тут не должно.

Но халат я все же надеваю и выхожу в нем. И моментально напарываюсь на темный голодный взгляд Соболевского.

— Можешь снять? — хрипло просит он. И то, что не приказывает, а просит, вдруг толкает меня на то, чтобы согласиться.

Я непослушными пальцами развязываю пояс халата и прямо физически ощущаю, что Тимур на меня смотрит. Это чувствуется так, словно в этом месте начинает гореть кожа. Сначала на ключицах, потом в ложбинке между грудей, потом на животе и бедрах.

Я неловко повожу плечами, давая махровой ткани соскользнуть вниз, и оказываюсь стоящей перед Тимуром в одном белье. И нет, это не купальник. Совсем не купальник.Лифчик слишком тонкий, чтобы скрыть напрягшиеся от холода соски, которые так хорошо сейчас обрисовываются под эластичной тканью. Я пытаюсь прикрыть их ладонями, но Тимур качает головой.

— Не надо, детка, — говорит он низким, будто севшим голосом. — Ты охрененно красивая. Не прячься от меня.

Мне нравятся его слова. И мне нравится ощущать на себе его жадный восхищенный взгляд, от которого в низу живота становится тепло и тяжело, словно вся кровь из моего тела устремилась туда.

Я примеряю песочного цвета трикотажные брюки и белый, какого-то сливочного оттенка свитер. Вещи сидят отлично, а ткань у них такая приятная, что я украдкой глажу ее пальцами.

— Это вроде хорошо, — тихо говорю я. — Можно их оставить. Я правда не знаю цену и…

— Цена тебя не касается, — спокойно говорит Тимур. — Меряй остальное.

— Но это подходит, — тихо возражаю я. — Зачем же тратить время.

— Детка! Закрой уже свой красивый рот и примерь эти чертовы шмотки. Все.

Я подчиняюсь. Мне и самой ужасно хочется вытащить из пакетов эти красивые дорогие вещи, которые всегда были для меня недоступны, и хоть разочек посмотреть на себя в них.

Надеваю. Смотрю в зеркало. И мне до обморочного восторга нравится. Нравится буквально все: и уютное трикотажное платье розового цвета, и мягкая толстовка, и кожаная куртка, и ворох разноцветных шелковых футболок, и удобные джинсы, в которых мои ноги выглядят бесконечно длинными и стройными, и летящая юбка-плиссе с изящным узором по подолу.

— Вот те брюки и свитер подойдут, — говорю я Тимуру, не в силах оторвать взгляд от своего отражения в зеркале. — Этого будет более чем достаточно.

— Все бери, что мерила, — командует он. — А теперь на ноги надо что-то.

Обуви в пакетах не так много: узкие балетки, которые больно сжимают стопу, большие тяжелые ботинки, в которых даже стоять неудобно, и серебристые кроссовки. Легкие, изящные, они так хорошо садятся на мою ногу, что я тут же влюбляюсь. Впервые в жизни влюбляюсь в обувь.

Кажется, что когда ты будешь шагать по асфальту вот в таких невероятных кроссовках и блестки будут отливать на свету серебром, точно русалочья чешуя, тебе не будут страшны никакие насмешки и грубость. Эти кроссовки как исполнившаяся мечта, как ожившая сказка, как запоздавший подарок от Деда Мороза.

Я только хочу сказать Тимуру, что мне они ужасно нравятся, как вдруг вижу ярлычок с ценой. И немею.

— Эти оставляешь? — тем временем спрашивает он. Совершенно невозмутимо, как будто кроссовки стоимостью в месячную зарплату моих родителей — это норма.

— Они ужасно дорогие, — лепечу я и хочу снять кроссовки, но не могу с ними расстаться. Пальцы поглаживают острые края пайеток, гладкую лакированную кожу и прохладный шелк шнурков.

— И?

— Я не могу такое…

— Я могу, — перебивает меня Тимур, а потом смотрит на меня и неожиданно мягко говорит: — Тебе идут дорогие вещи, детка. Оставляй все, что понравилось.

— Спасибо.

— Простого спасибо будет мало, правда? — вскидывает он бровь и вдруг пружинистым хищным движением поднимается с кресла и оказывается рядом со мной.

— А что ты хочешь? — спрашиваю я почему-то шепотом.

Когда Соболевский стоит так близко, я чувствую его запах. Кожа, одеколон и сигареты. Мужской, дразнящий, безумно идущий ему аромат.

Меня потряхивает от целого коктейля ощущений, в котором есть и страх, но его совсем немного. Он как острая пряная нотка, которая только усиливает вкус остальных ингредиентов: любопытства, предвкушения… возбуждения.

— Поцелуй.

Я зажмуриваюсь и жду, когда он коснется моих губ. Но вместо этого слышу тихий смех.

— Нет, детка. Поцелуй меня ты. Сама.

Распахиваю глаза, сталкиваюсь с его — темными, горящими — и уже не могу оторвать от них взгляда. Поднимаюсь на носочки и тянусь к его губам. Первое касание легкое, целомудренное, я чувствую, какие сухие и горячие у него губы, какие они твердые и неподатливые. Смелею, провожу кончиком языка по нижней губе Тимура и вдруг слышу хриплый стон.

— Детка, блядь, — шепчет он мне прямо в губы. — Детка…

И перехватывает инициативу. Его горячий наглый язык врывается в мой рот как завоеватель, но не встречает никакого сопротивления. Я послушно раскрываюсь для него, давая себя изучить, коснуться, приласкать. И дело не в том, что я ему должна. Что-то сдвинулось в моем отношении к Тимуру, когда он спас меня, хотя совсем не обязан был этого делать. Когда я слышала в его голосе реальное беспокойство за меня. Когда он нес меня на руках и отвозил в больницу.

Мы отрываемся друг от друга, тяжело дыша. В голове сладкий туман, я еле стою на ногах после всего, что произошло со мной сегодня, но ощущаю смутное сожаление от того, что губы Тимура больше не ласкают мои.

— Ты как наркота, — шепчет он и проводит пальцем по моей щеке, а потом касается припухших от поцелуя губ. — Бьешь по мозгам. Пиздец тебя хочу.

И прижимается ко мне бедрами, давая почувствовать силу своего желания. Я невольно вздрагиваю, потому что он твердый. Каменно-твердый и… большой.

— С-сейчас? Н-но...

Он хрипло смеется и бесстыдно поправляет вставший член прямо через ткань штанов.

— Завтра, детка. Завтра я тебя возьму. А теперь спи. У нас у обоих был пиздецки сложный день. Завтра утром за тобой заеду. Позавтракаем и поедем в университет.

Он идет к дверям, берет куртку, и у меня невольно вырывается:

— А ты куда?

— Домой, — отвечает Тимур. — Спать я предпочитаю в своей кровати. Набирайся сил, детка. Завтра они тебе пригодятся.

Он еще раз смотрит на меня так, что я вспыхиваю, ухмыляется уголком рта и уходит. Хлопает дверь, и я остаюсь одна. Что ж, полезно будет отдохнуть сегодня в одиночестве и прийти в себя, потому что с завтрашнего дня я буду принадлежать Тимуру Соболевскому. Целиком и полностью. Пока ему это не надоест.