Глава 27 Тихомир

Просыпаюсь от головной боли и чуть приоткрываю веки. Резкий свет бьет в глаза. Неприятно щурюсь и часто моргаю, но веки словно налиты свинцом. Остается закрыть и провалиться в темноту, но вокруг все какое-то странное, кипельно белое. Стены, потолок, простыни. Все стерильное, мертвое.

Куда, мать вашу, меня занесло?

Мгновенно прихожу в тонус и осматриваюсь. От запаха спирта и лекарств выворачивает изнутри. Хочется зажать нос, сбежать, спрятаться. Но сил нет. Поворачиваю голову. С трудом. Мир плывет.

Капельница тянется от стойки к моей руке. Тонкая трубка в вене, как ошейник на шее. Меня держат на коротком поводке. Меня контролируют. Кто? Отец? Вполне вероятно. Такие выкрутасы как раз в его духе.

Но где я? А главное зачем? Может дурка? Нет, отец не допустит такого пятна на своей репутации. Уж лучше сразу в крематорий. Тогда какого ляда?

Смотрю на раствор, который медленно капает в пластиковую трубку. Мысли вязкие, как мед. Смешанные обрывки последних воспоминаний: музыка, виски, злость, ярость, пустота. Что за херня? В голове туман жуткий, а тело отзывается болью, словно с бодуна. Это больше похоже на правду.

Воробушек...

Сердце болезненно дергается. Ее образ цепляется за сознание, несмотря на все усилия стереть его. Я сжимаю кулаки на простыне. И зубы. Единственная девчонка, которая смогла прогнуть меня через колено. Заставить чувствовать. Ненавижу.

Нахрен ее. С глаз долой. Пусть валит к своему Янису. Я предупредил…

Пытаюсь пошевелиться, но тело словно не мое. Руки ватные. Ноги не слушаются.

Дверь в палату тихо приоткрывается. На секунду ловлю движение белого халата в узком просвете. Врач? Медсестра?

Голоса глухо звучат за дверью, но разобрать слова не могу. Закрываю глаза. Лоб горячий. Пот стекает по вискам. Что еще за спецэффекты? Проваливаюсь в какую-то вязкую субстанцию. Тону в огненном болоте и сквозь эту толщу слышу, как вокруг суетятся врачи и медсестры.

Одна тянет мою руку, ловко вставляя иглу. Другая закрепляет манжетку на плече и что-то бормочет про давление. Третья щелкает фонариком перед глазами, задавая дурацкие вопросы:

— Как вас зовут? Какой сегодня день?

— Отвалите, — сиплю я, пытаясь отстраниться.

Бесполезно. Меня держат, мнут, тянут, словно я тряпичная кукла.

Кто-то наклоняется:

— Температура высокая. Капельницу поменяй.

Плевать. Плевать на все это. Бесит это копошение вокруг, бесит беспомощность. Бесит собственное тело, которое предает меня.

Резкий укол в плечо. Щемящая тоска накрывает с головой.

— Все будет хорошо, — вежливо шепчет медсестра, но ее голос кажется издевательством.

Меня наконец оставляют в покое. Но ненадолго. Едва мне становится лучше, как дверь палаты с грохотом распахивается. На пороге появляется отец.

Его взгляд холодный, пронизывающий. Как нож, который без лишних церемоний вонзается в грудь.

— Ты что с собой делаешь, придурок? — рявкает он. — Ты вообще понимаешь, что мог умереть?

Где-то сбоку раздается спокойный голос врача:

— Судя по анализам, у него грипп в тяжелой форме. Высокая температура, обезвоживание, судороги.

Отец не отрывает от меня взгляда. Губы сжаты в тонкую линию. Лицо каменное.

Отвожу глаза к потолку. Белому, безжалостному.

— Тебе-то что? — хриплю я. — Заделаешь себе нового наследника. Или, может, поищешь среди непризнанных?

Отец взрывается:

— Заткнись!

Его голос разрывает воздух, а я лишь усмехаюсь. Врач извиняется и выходит из палаты, оставляя нас вдвоем.

— Не хочешь по-хорошему — будет как я сказал. Никаких друзей. Никакой музыки. Никаких тусовок. После выписки возвращаешься домой. Переезжаешь. Начинаешь готовиться к свадьбе с Оксаной.

Я стискиваю зубы, ощущая, как внутри все выворачивается наизнанку.

— Я не собираюсь жениться. Ни на ней, ни на ком вообще, — бросаю в ответ.

Отец смотрит на меня так, словно я не человек, а провалившийся проект.

— Я тебя больше не спрашиваю. Все решено. И точка.

Он разворачивается и уходит, оставляя после себя только запах дорогого парфюма и тяжесть в груди.

Я остаюсь один. Смотрю в белый потолок. В груди разрастается пустота, вязкая и липкая, как черная смола.

Больше ко мне никто не приходит. Ни сегодня, ни завтра, ни через неделю. Никого не пускают. Отец распорядился. Решил сгнобить меня в этой палате. Телефона у меня тоже нет, а слабость не проходит.

Тишина становится почти физической, давит на грудь, будто бетонная плита. Закрываю глаза, вцепляюсь в простыню. Чувствую, как под кожей вскипает злость, бессилие, отчаяние.

И вдруг, сквозь толстые стены едва уловимо пробивается низкий гул. Басы.

Открываю глаза. Прислушиваюсь.

Да, точно. Музыка. Долбит, пробираясь сквозь стеклопакеты и бетон.

Слабая улыбка впервые за долгое время трогает губы. Подхожу к окну и вижу тачку, что стоит за забором. А рядом с ней Раф, Пашка и Туз.

Приехали. Видят меня и машут руками. Идиоты. Улыбка сама по себе растягивает губы. Мой чертов отряд поддержки. Сердце ноет, но в груди становится чуть теплее.

Я закрываю глаза и позволяю себе пару секунд тишины внутри.

И эта искренняя, горькая улыбка растекается по лицу.

Не все еще потеряно. Пока кто-то помнит о тебе, даже в такие дни, значит, ты еще жив. Пора уже очухиваться и выбираться из этой задницы. Мой отдых затянулся.