Глава 36. Матвей

Я собирался к Маше, когда мой отец, багровый от ярости, вышел из кабинета и набросился на меня:

— Ты немедленно прекратишь видеться с этой… с этой Курихиной! — рявкнул он, не в силах подобрать достойное ругательство. — Я запрещаю! Её семья — это помойная яма, в которую я не позволю тебе провалиться!

Я даже оторопел, отца не перебивал. Слушал, сжав кулаки, впервые видя его не могущественным титаном, а взбешенным, теряющим контроль человеком. Услышав фамилию Маши, я нахмурился. Я доверял отцу, и рассказал ему о своей подруге, вскользь упомянув ее фамилию. Ничего подобного я не ожидал.

— Пап, о чем ты? Что значит «помойная яма»? Ты что, знаешь её семью?

— Знаю достаточно! — фыркнул отец. — Я не намерен это обсуждать. Мое слово — закон. Конец всяким отношениям.

Я всегда уважал отца, но теперь впервые проявил стойкость. Я видел, как дрожат руки отца, слышал неправду в его голосе. Я вспомнил свою Машу — смешливую, умную, честную. И этот контраст между ею и истерикой отца был слишком разительным.

— Нет, — тихо, но четко сказал я.

— Что? — не понял Александр.

— Я сказал — нет. Я не расстанусь с Машей. Я её люблю.

Отец онемел. Его власть, всегда бывшая абсолютной, дала трещину.

Я смотрел на него не с вызовом, а с холодным недоумением и решимостью. И в этой тишине рухнуло что-то важное.

Я повернулся и вышел из дома, хлопнув дверью. Я не знал подробностей, но знал главное: моя любовь не будет разменной монетой в непонятных и грязных играх моего отца.

Я шел к Маше, не подозревая, что тень от прошлого, от звонка, прозвучавшего в нашей квартире, уже накрыла и нас.

Дверь захлопнулась за мной с таким грохотом, что, казалось стекла из окон всего дома должны посыпаться хрустальной пылью. Я не оборачивался. Я шел, чувствуя, как дрожь в коленях от адреналинового выброса постепенно сменяется тяжелой, свинцовой поступью.

Воздух после грозовой атмосферы отцовского крика казался холодным и невероятно свежим, но внутри все еще пылало.

«Помойная яма». Эти слова звенели в ушах навязчивым, мерзким припевом. Я всегда видел отца человеком резким, порой деспотичным, но никогда – иррациональным. Его гнев всегда имел причину, пусть и не всегда мне понятную, и всегда был направлен на конкретный результат.

А это… это было сродни безумию. Слепая, бессмысленная ярость на пустом месте. На пустом? Нет. Фамилия Маши стала спусковым крючком. Курихина. Что он мог знать о Курихиных?

Я знал ее родителей как абсолютно нормальных, приятных людей. Ее отец, Сергей Иванович – водитель, мама Ольга Николаевна – воспитатель детского сада. Они жили душа в душу, в их уютной квартире всегда пахло пирогами и звучал смех. Какая такая «помойная яма»?

Я ускорил шаг, почти побежал, подгоняемый жгучим желанием увидеть ее. Увидеть ее ясные глаза, услышать ее спокойный голос, прикоснуться к ее руке – и тем самым убедиться, что тот мир, где отец может кричать такое, и этот мир, где существует она, не имеют между собой ничего общего. Мне нужно было дышать ею как кислородом.

Маша жила в том самом старом, но уютном доме, в квартире, которую ее родители купили еще молодыми. Я взлетел по лестнице, не замечая усталости, и постучал в знакомую дверь.

Она открыла почти сразу, словно ждала у двери. На ней были домашние штаны с котами и такая же футболка - пижама, которую она очень любила. Волосы были собраны в небрежный пучок, а в руке она держала учебник.

Увидев мое лицо, ее улыбка мгновенно исчезла.

— Матвей? Что случилось? Ты белый как полотно.

Я вошел, молча обнял ее, прижался лицом к ее шее, вдыхая знакомый запах ее шампуня и чего-то неуловимо домашнего. Она испуганно обняла меня в ответ, похлопала по спине.

— Говори, ты меня пугаешь. С кем-то подрался? Что-то не так со здоровьем? — ее голос дрожал.

Я отпустил ее, прошелся по маленькой прихожей. Сказать это вслух значило снова выпустить на волю тот абсурд, придать ему форму.

— С отцом поссорился, — выдохнул я, останавливаясь перед ней. — Жестко.

Маша нахмурилась.

— Из-за сессии? Я же говорила, что нужно было начинать готовиться раньше, а не в последнюю ночь…

— Нет, Маш, не из-за сессии. — Я посмотрел ей прямо в глаза. — Из-за тебя. Вернее, из-за твоей семьи.

Она отшатнулась, будто я ее ударил. В ее глазах читалось полное, абсолютное недоумение, без единой примеси понимания или вины.

— Из-за моей семьи? Моих родителей? Но… почему? Они же оба тебя знают, всегда рады видеть? А с твоим отцом они даже не знакомы. Все же было прекрасно! Что случилось?

— Я и сам не понимаю. Поэтому и пришел.

Я опустился на табуретку в прихожей и, запинаясь, сбивчиво, пересказал наш разговор. Свои попытки возражать, его беспрецедентную ярость, это дикое, не укладывающееся в голове «помойная яма».

Я наблюдал за ее лицом. Сначала на нем было просто недоумение, затем — легкая обида за родителей, потом — растущее, леденящее недоумение. Но не было ни капли узнавания. Ни одной черточки, которая бы сказала: «А, так вот о чем он…»

Когда я закончил, в квартире повисла гробовая тишина. Было слышно, как за стеной сосед включает воду.

— Матвей, — тихо сказала она, и ее голос был чужим. — Я… я в полном ступоре. Это какая-то ошибка. Должна быть ошибка. Мои родители – самые обычные люди. Они любят друг друга, любят меня и Марьяну. У нас нет никаких тайн, никаких скелетов в шкафу! Никаких скандалов, судов, долгов… Папа работает, мама воспитывает маленьких ребятишек. Это и есть «помойная яма»? Я не понимаю. Он что, имел в виду, что мы бедные? Так мы не бедные, у нас все есть!

Она села на пол рядом со мной, обхватив колени руками, и выглядела теперь не как моя уверенная в себе умная девушка, а как испуганный, сбитый с толку ребенок. Мое сердце сжалось от боли. Я пришел сюда за ответами, а вместо этого заразил ее своим смятением и бросил в душу тень какого-то чудовищного, неведомого нам обоим обвинения.

— Может… может, он перепутал? — робко предположила она. — Фамилия не такая уж редкая. Или… или это какая-то старая бизнес-вражда? Может, он с кем-то из родственников моего папы когда-то делал дела и что-то не поделили? Но папа никогда ни словом не обмолвился!

Она замолчала, вновь уходя в себя, лихорадочно перебирая в памяти все, что знала о работе отца, о его прошлом. Видно было, что она пытается сложить пазл, в котором не хватает девяносто девяти процентов деталей, и у нее это никак не получается.

И вдруг ее лицо просветлело. Не от того, что она нашла ответ, а от того, что нашла возможный путь к нему.

— Марьяна, — выдохнула она. — Моя старшая сестра. Она на семь лет старше меня. Она всегда была папиной дочкой, он с ней советовался, они могли о чем-то говорить, о чем мне, младшенькой, не говорили… Вдруг это что-то из прошлого? Что-то, о чем я не знаю? Может, Марьяна что-то знает?

В ее голосе зазвучала надежда, и я ухватился за нее как за соломинку.

Да, Марьяна. Высокая, строгая, всегда смотрящая на меня немного свысока, но безумно любящая свою младшую сестру. Если в семье и есть какой-то секрет, который скрывали от Маши, ее старшая сестра должна о нем знать.

— Ты поговоришь с ней? — спросил я, и в голосе моем прозвучала мольба, которую я сам ненавидел.

— Конечно, поговорю, — Маша решительно встала и потянулась к телефону на тумбочке. — Прямо сейчас позвоню, скажу, что мне срочно нужно ее увидеть. Она сегодня должна быть дома.

Она набрала номер, прижав трубку к уху. Я смотрел на нее, на ее сосредоточенное лицо, на легкую дрожь в пальцах, и ненавидел отца всей душой. Ненавидел за эту тень, которую он бросил на ее свет, за эту тревогу, за то, что заставил ее сомневаться в идеальной картине своей собственной семьи. Моя рука снова сжалась в кулак.

— Марьяна, привет, это я, — заговорила Маша, отвернувшись к стене. — Послушай, мне очень нужно с тобой встретиться. Нет, все в порядке, с родителями все хорошо. Просто… Просто один разговор. Важный. Можно я к тебе подъеду? Да, сейчас. Спасибо.

Она положила трубку и обернулась ко мне. В ее глазах читалась непоколебимая решимость.

— Я еду к ней. Обо всем расспрошу. Жди меня здесь.

— Я поеду с тобой, — тут же предложил я.

— Нет, — она мягко, но твердо покачала головой. — Если там и правда есть что-то… такое, о чем не знаю даже я, она может постесняться говорить при тебе. Это все-таки семейное. Лучше я одна.

Она быстро переоделась и уже натягивала куртку, переобувалась. Я не спорил. Она была права.

— Я буду ждать, — просто сказал я.

Она кивнула, наклонилась, быстренько поцеловала меня в щеку – сухой, порывистый поцелуй – и выскочила за дверь.

Я остался один в тишине ее квартиры. На кухне тикали часы. Из учебника на пол выпал листок с шпаргалкой. На стене висела старая семейная фотография: улыбающиеся родители, подросток Марьяна и маленькая Маша, прижавшаяся к отцу. Идиллия. Обычная жизнь, обычные мелочи. Но все было уже другим.

Я подошел к окну и отодвинул край занавески. Увидел, как из подъезда выбегает Маша и быстрыми, резкими шагами, не оглядываясь, идет к остановке автобуса. Она вся была сосредоточена, сжата в комок, ушла в себя.

И я понял, что теперь мы ждем не просто ответа. Мы ждем приговора. Приговора нашим отношениям, нашей любви, нашему будущему

От того, что скажет Марьяна, зависит все. Отец своим безумным выпадом запустил маховик, раскрутить который было уже не в его власти.

Я чувствовал, что тень из прошлого, о котором я не знал ничего, медленно, но верно накрывала нас своим крылом. И оставалось только ждать, окажется ли оно черным от копоти старой лжи или же просто безобидной тенью от пролетающей птицы.