Глава 11

…В это утро не одна Варвара Пална с обитателями и гостями загородного поместья проснулась ни свет, ни заря. Хмурый, не выспавшийся Робин Эссен, секретарь его светлости герцога Авиларского, в семь утра уже выруливал на новеньком мобиле из узкой улочки, куда они с невестой, прелестным «оленёнком» Анной заехали за нынешним кумиром молодёжи и кинозрительниц Тедди Тедом, блистательным репортёром и неугомонным болтуном. Тедди было доверено провести репортаж-презентацию встречи суольских и авиларских учёных, а главное – заснять и продемонстрировать сгорающим от любопытства обывателям ту самую сейсмоустановку, благодаря которой население горных районов будет навеки обезопасено от землетрясений. Говорят, чудо-машина улавливала подземный импульс, предваряющий толчок земных недр, и переправляла в заранее выбранное безлюдное место, где сотрясения и разломы тверди никому уже не могли повредить.

Откровенно говоря, слишком эта сенсация смахивала на небылицу вроде «вечного двигателя», но Тедди Тед получил право на эксклюзивный репортаж и интервью после пресс-конференции и не собирался упускать из рук возможную очередную сенсацию. Либо установка и впрямь – чудо, либо учёные морочат честным людям голову; при любом исходе материал обещал стать конфеткой, и вкус её – пряный ли от новых подробностей, горчащий возможным недоверием или торжествующий взрывной – полностью зависел теперь от старины Тедди.

Ещё вчера, прознав о поездке, герцог озадачил секретаря личной просьбой: присоединиться к корреспонденту и своими глазами глянуть на «эту хреновину», как он выразился. В чём был интерес Авиларского, отчего он вдруг так заинтересовался сейсмологией, что даже пробил через дядю приглашение для Робина – секретарь так и не понял; но просьбы начальства – понимай «приказы» – не обсуждаются. К тому же, узнав о необычной поездке, Анна обрадовалась, как дитя, и попросила взять её с собой. А невестам, как и начальству, не перечат.

Да и как отказать ей в радости познакомиться с Тедди Тедом и заполучить автограф – для себя, для маменьки, для подруг, своих и особенно маменькиных? Пришлось взять её и на предварительную встречу; тогда-то они и договорились, что заедут за Тедди с утра. Знаменитейший журналист и репортёр временно остался без колёс, разбив мобиль в погоне за каким-то удирающим художником, большим нелюбителем интервью…

Несмотря на ранний выезд, кучу времени они с оленёнком потратили совершенно непродуктивно – поджидая у киностудии, пока в автобусе соберётся вся съёмочная группа, потом в Геомузее, где вчера обосновалась экспозиция с установкой… Там же пришлось дожидаться и самих учёных, и размещения съёмочной аппаратуры, и предварительных переговоров по ведению… Чтобы потом, когда началась сама пресс-конференция, таращить глаза, стараясь не заснуть от заумных речей. Нет, Робин был достаточно эрудированным молодым человеком, но «краткие предварительные пояснения» двух академиков, растянувшиеся на полтора часа, были до того перегружены специфической терминологией, что довольно скоро он потерялся. При этом прекрасно понимал, что из всей этой тягомотины виртуоз Тедди оставит для репортажа не более трёх-пяти минут с репликами, понятными даже дилетанту, остальное прокомментирует сам. Но от хронического недосыпа он уже плохо соображал, глаза закашивались, челюсти сводило от зевоты… Поддерживало лишь присутствие дорогого сердцу оленёнка.

Так и напрашивалось что-то сделать, лишь бы не заснуть…

Анна, как он давно уже понял, была девочка легкомысленная, не слишком далёкая, но добрая и сердечная, и за её отзывчивость и открытость Робин прощал ей всё. Особенно жалел за одну её слабость – врождённый или, может, приобретённый недостаток: она не дружила со словами. Из-за какой-то болезни годика в три кроха Анна перестала говорить; а вновь начала, стараниями врачей и матери, наконец нашедшей хороший заработок на лечение, только лет в десять. Но, намолчавшись, пожив в своём внутреннем мире довольно долго, очень не любила переходить на общение с окружающими посредством всего лишь слов. Для неё мир существовал в красках, звуках, запахах, тактильных ощущениях; она чудесно рисовала, особенно шаржи и смешные портреты, составляла цветочные композиции, лепила с детьми скульптуры из песка… но попроси её описать собственное творение – и двух слов не свяжет. Или выдаст откровенную нелепицу.

При всём этом ей безумно нравилось слушать других. Особенно «умно говорящих», по её же выражению. Вот и сейчас: она тихонько сидела, не замечая жёсткости кресла, в последнем ряду выставочного зала, не особо обращая внимания на вопросы Тедди и его коллег, но вся превращалась в слух, когда заговаривал академик или суольский гость. «Модель среды и волновое поле», «глубинное зондирование», «акваториальная сейсморазведка»… – читал Робин по её губам. Анна была счастлива. А её жених млел – от получаемого ею удовольствия. В конце концов, ради того, чтобы сделать девочке приятное, стоило немного потерпеть.

Он знал, что если дома начнёт расспрашивать об услышанном – Анна понесёт всякую чепуху и будет потом страдать, поскольку понимает, что – чепуха… Но если, к примеру, ей показать фотографии этой треклятой установки и попросить назвать такие-то и такие блоки – тыкнет пальчиком в каждый безошибочно. И пририсует рядом значок, одной ей понятный. Такая уж она. Ну и пусть. У него, Робина, своя ноша, у неё – своя, но это не мешает им любить друг друга.

А установка, кстати, выглядела… не очень-то солидно. Во всяком случае, насколько им удалось рассмотреть издалека. Так, нагромождение блоков разной величины, уснащённых экранами, панелями управления, самописцами… Робин толком и не разглядел с дальнего ряда, куда Анна завела его от смущения и вечной стеснительности: ведь на хорошеньких девушек всегда пялятся, а журналисты, которых набилось в зал изрядно – народ, как правило, бесцеремонный…

Но вот оленёнок послушал-послушал умные речи, насмотрелся на парадные экспонаты, расположенные вдоль стен зала, под потолком, в панорамных витринах – и заскучал. Поэтому Робин решил сделать ей приятное. Заодно и сонную одурь прогнать.

– Хочешь посмотреть это чудо маготехники поближе? – шепнул он. У невесты загорелись глаза, она часто-часто закивала и расцвела в улыбке. – Пойдём. Только тихо.

Благо, они сидели практически у выхода, и проскользнули в двери бесшумно, как мышки, никого не потревожив.

В детстве он захаживал в Геомузей частенько, и не только со школьными экскурсиями. Здесь почти год работал его дядя, ночной сторож. От скуки он водил любознательного племянника не по залам, доступным посетителям и туристам, а по восхитительно запутанному лабиринту служебных переходов, скрытых в стенах коридоров, закоулков и лжетупичков с секретными дверьми. Не заблудиться здесь мог только избранный. Сейчас феноменальная память услужливо нарисовала Робину маршрут, по которому они с Анной, минуя несколько служебных помещений, выбрались на узкую лестничку, а затем на небольшой узкий же балкончик. Здесь администрация весьма удачно разместила громадный баннер-приветствие, заодно прикрыв несколько противопожарных щитов на стене. Благодаря этому баннеру сладкая парочка оказалась надёжно спрятана от чужих глаз, несмотря на то, что оказалась как раз над подиумом, где царил сейчас Тедди Тед.

Впрочем, сама съёмочная площадка со столиком, креслами, змеящимися проводами от камер, осветителей и микрофонов располагалась чуть левее. А прямо под ними… О, как же точно подгадал Робин! Прямо под ними сквозь решётчатый пол – ведь это был облегчённый рабочий балкончик, ведущий к пожарной лестнице – можно было превосходно разглядеть чудо-машину!

Лишь на миг Робина отвлекла мысль: странно, а почему это нет охранников? Вроде бы в самом зале их полно, а вот в служебных коридорах они не встретили ни одного… Ему было невдомёк, что люди Эриха Ремардини, с момента его и Анны появления в музее не сводившие с них глаз, «сняли» с их пути троих суольских наблюдателей. Строго в рамках указания: чтобы никто не помешал секретарю делать то, что ему восхочется…

В следующий миг эти пустяки вылетели из головы Робина, потому что Анна в порыве восторга обняла его и расцеловала.

Затем, выудив из сумочки блокнот, она с азартом принялась за зарисовку – и не сколько чудо сейсмотехники, сколько зала, открывшегося с необычно ракурса. Девочка так торопилась, что, должно быть, чересчур сильно нажала на карандаш – и кончик тонко заточенного грифеля обломился почти сразу же. Карандаш был автоматический, и потому Анна, щелкнув пару раз по пупочке в навершии, выдвинула графитный стерженёк и продолжила.

Вздохнув, Робин вытащил из кармашка шариковую ручку, сувенир от ценьоры Варвары, и протянул оленёнку.

Анна досадливо отмахнулась, но после третьего облома – должно быть, вставной стержень оказался бракованный – с неохотой взяла предложенную ручку. Опробовала… и наградила жениха новым поцелуем.

Целоваться на корточках, в убежище, зная, что под ногами и тонкой перегородкой никто не подозревает о твоём здесь присутствии и занятии – оказалось настолько увлекательным, что из транса их вывел лишь гром аплодисментов. Вздрогнув, молодые люди отпрянули друг от друга, но вовремя сообразили, что это просто завершилось, наконец, телешоу, и теперь публика хлопками благодарит учёных за интереснейшую, «крайне познавательную» беседу. Робин подхватил Анну под руку, помогая встать.

– Пойдём, смоемся, – шепнул. – Скоро все начнут расходиться, и со стоянки не выедешь; опять время потеряем.

Покидая Геомузей, он оглянулся.

Было дело: сюда он отправлялся не то, чтобы с тяжёлым сердцем, но с каким-то неприятным ощущением: а вдруг его снова используют? Он не против помочь в чём-то герцогу, которого безмерно уважает, и служба у которого вознесла его из нищеты чуть ли не в миллионеры. Но очень уж памятны жгучие щупальца ируканджи. Не хотелось бы повторения чего-то подобного. Да и чьих-то трупов, хоть и незнакомых, тоже не хотелось… Поэтому сейчас он покосился на музей – авангардное здание, выполненное в виде стилизованного вулкана, из жерла которого вырывалось голографическое пламя – и с облегчением выдохнул:

– А всё же хорошо, что ничего не случилось!

И с чувством выполненного долга повёл оленёнка к своему мобилю.

Не зная, что в это же время добросовестные служители музея, посматривая, как журналисты расходятся, решили не терять времени даром и начать проветривание с верхних ярусов зала, и запустили вентиляционные установки. Поток воздуха, пронёсшийся по бывшему убежищу сладкой парочки, был не особо силён, но его хватило, чтобы сдвинуть и подтолкнуть в щель решетчатого пола несколько крошечных обломков грифеля от сломанного карандаша. Они ведь были такие мелкие, почти невесомые… Никто и не заметил, как три махоньких твёрдых кусочка упали на рабочую панель чудо-машины.

Несколько минут спустя широко распахнулись двери, выпуская последних журналистов, и в зал ворвался сквозняк. Кто ж виноват, что от его дыхания три графитовых крошки заскользили по гладким поверхностям и вновь провалились – одна в зазор между панелью и зелёной кнопкой, остальные – в вентиляционные дырочки какого-то блока. Лишь когда внезапно ожил и заработал самописец, на звук распечатки недоумённо оглянулся ассистент приезжего академика, уже собиравшийся уходить. Подошёл, подхватил лист бумаги, вгляделся в синусоиды… и побелел. Отыскав глазами горящую зелёную кнопку, вообще покрылся потом.

Ассистент лихорадочно оглянулся. Судорожно захлопал ладонями по панели управления, но, судя по отсутствию результата, попытка отключить запущенный каким-то образом процесс не удалась. Трясущимися руками выудил переговорник.

– Шеф… – проблеял. – Эта дрянь… сработала. Не знаю! Не могу, не отключается! Вот-вот где-то в городе рванёт… минут через десять, когда резонанс нарастёт до критического. Пробовал, она не останавливается! Что делать, шеф?