ГЛАВА 11

Вначале поехала домой готовить обед. В квартиру зашла и так у стены и застыла. Из головы не выходят слова соседки Анфисы. Казалось, что у меня что-то взорвалось внутри под ребрами и теперь впивается осколками, и режет безжалостно в области сердца. Возник настолько жесткий диссонанс, что разламывало виски жестокой и нескончаемой острой пульсацией. Представить не могла, что он такой... у меня о нем свое мнение сложилось, и менять его сейчас было невероятно сложно. Иногда, оказывается, очень удобно повесить на кого-то ярлык и испытывать презрение и неприязнь – ведь есть причина, верно? Вот и у меня была причина, и она мне нравилась. Я ее холила и лелеяла, я вообще совершала подвиг за подвигом и, конечно же, гордилась собой. Подвиги для подонка, которого любит моя дочь... Да, она любит его. Именно она и именно поэтому. Черт! Уперлась головой в стену. Зачем опять лгать себе? Тоже потому что так удобно? Потому что за причинами можно спрятать правду и никогда и никому не показывать. Потому что так правильно, потому что мои истинные эмоции постыдные и гадкие. Их не должно быть именно у меня. Я не такая! А какая? Какая я на самом деле? Какую себя я нарисовала в своей голове и стараюсь соответствовать нарисованному там идеалу изо дня в день. Минута за минутой. Чтоб все по расписанию, четко в срок и как положено. И вот оно летит к чертям собачьим – эти расписания, эти принципы. Из-за мальчишки... с глазами цвета урагана.

Но если посмотреть прямо в оскаленную пасть своей лжи, то у меня две причины, и они совсем другие – мне до безумия нравится парень моей дочери, и он не подонок. Первое так же очевидно, как и то, что я дышу...

А второе я тоже поняла далеко не сегодня утром, а еще тогда, когда этот мальчик бросился с кулаками на здоровенного мужика-боксера и ни разу не отступил, даже когда тот безжалостно и профессионально его избивал. И там... на остановке, когда ничего не произошло. Он сдержался... а я? Я бы не сдержалась. Я бы тогда бросилась в этот омут со всей безудержностью вместе со своими бабочками-первенцами, бешено и рвано режущими мне внутренности. О, господи! Куда я влезла? Куда меня вообще занесло? Разве это я вообще?

Пока варился суп, позвонила Тасе и спросила фамилию Вадима. Записала в блокнот вместе с именем Василька. Не узнала только – сколько малышу лет сейчас. Ничего, я все узнаю позже. Коты терлись о мои ноги, а я так и стояла посреди кухни, не зная, что мне теперь делать и за что хвататься. Моя скучная и серая жизнь, как сказал Вадим, вдруг не просто перевернулась с ног на голову, она вдруг взорвалась и мутировала в нечто совершенно иное, как и я сама. Я почему-то начала казаться себе совершенно другим человеком.

Наверное, нужно было поспать, но я не могла, мне казалось, что так я теряю время. Приняла душ, быстро переоделась, пока доваривался суп и тушились паровые котлеты. Несколько раз позвонили с работы. Как всегда, если ты вдруг выбываешь из строя, появляются какие-то форс-мажоры, в которых без тебя никак не разобраться. Пообещала, что сейчас заеду, помогу раскидаться со срочными переводами и сразу после этого в больницу. Перелила суп и переложила немного котлет в пластиковые контейнеры, сложила в пакет вместе с ложками и вилками для нас обоих, прихватила зубную пасту, расческу, жидкое мыло для меня и для него. Сунула в сумку ноутбук. Сегодня просто так вечером сидеть не буду – надо поработать.

По дороге заехала в магазин мужской одежды. Последний раз я в них заходила, когда была замужем и то на 23 февраля, кажется. С размерами возникла проблема, так как я их катастрофически не знаю. Купила 44 размер носков, футболки и трусы по размеру манекена в витрине. Вроде бы на глаз похож фигурой на Вадима. Когда проезжала на машине мимо детского универмага, остановилась... постояла, глядя на игрушки в витрине. Почему-то подумалось, что далеко не у всех бывают вот такие игрушки... вспомнилась комната парня в той лачуге, и стало не по себе опять. Нет, это не чувство вины. Это какое-то гложущее ощущение безысходности, когда приходит понимание, что все твои проблемы какие-то мелкие и ничтожные по сравнению с чужими, какие-то они смешные и даже вызывают раздражение. Я припарковалась у офиса, бросила взгляд на часы. У меня еще полтора часа, если быстро здесь со всем справлюсь, то успею подменить Тасю перед приходом репетитора. Но едва поставила машину, зазвонил мой сотовый. Увидела номер дочери:

– Да, милая. Я знаю, я не опоздаю.

– Мамаааааа! Мам! Обход был! Они хотят Вадика оперировать прямо сейчас, слышишь? Ногу отрезать, мам! Они сказали ему об этом... мамааааааа, что мне делать?

Я выронила пакеты, тяжело дыша и глядя остекленевшим взглядом, как бездомные коты тут же бросились растаскивать котлеты. Как оперировать? Зачем так скоро? Что за бред, я же ни о чем не договаривалась!

– Тттихо, моя хорошая. Тихо. Я сейчас приеду. Где он?

– В палате, отказался ехать на анализы. Мама, если они это сделают.... о, боже! – она зарыдала мне в трубку, а я сама несколько раз сглотнула огромный каменный ком в горле.

– Не сделают! – процедила я. – Не посмеют! Я сейчас буду!

А дальше, как в трансе. Сама не знаю, как заехала в банк и сняла со счета почти все деньги. Не помню, что говорила своему менеджеру, я вообще мало что помнила. Потом неслась, как сумасшедшая в больницу, чуть аварию не устроила, выругала себя, заставила успокоиться.

Дальше это уже точно была не я, потому что та женщина, которая бегала по этажам и искала кабинет главврача, а потом нагло вломилась к нему, проигнорировав сидевших там людей, не могла быть мною, всегда уравновешенной и адекватной в своих поступках. Это была больная на всю голову истеричка.

– Я занят. Прикройте дверь и ожидайте в коридоре.

Я проигнорировала слова врача, пронеслась мимо немолодой пары, сидящей в креслах, подскочила к столу и, тяжело дыша от бега по лестнице, выпалила:

– Отменяйте операцию Войтова Вадима. Мы – его близкие, и мы против ампутации ноги!

Доктор, довольно молодой, поднял на меня темные глаза, очень яркие на бледном бородатом лице, и на его лице отразилось нескрываемое удивление от моей наглости.

– Немедленно выйдите из кабинета! Вы что себе позволяете?!

– А вы что себе позволяете? Вы что – боги, решать кому и что отрезать? Взяли проснулись с утра пораньше и решили мальчику ногу отрезать? Потому что вылечить не можете?

Люди, которые сидели у стола, поднялись и заторопились уйти.

– Мы зайдем попозже или перезвоним, Антон Юрьевич. Простите.

Когда за ними закрылась дверь, врач встал из-за стола и сжал переносицу двумя пальцами, не глядя на меня и наливая себе в стакан воду.

– Только что вы отпугнули родителей пациента с очень тяжелой патологией, которому показана немедленная операция. Думаете, они теперь на нее решатся? После того, что вы здесь устроили?

– Я понимаю, что вы потеряли на этом деньги. Я заплачу сколько надо.

Вытащила из сумочки снятые в банке деньги и швырнула на стол.

– Я знаю, что можно ногу спасти, мне Евгения Семеновна сказала, что надо об этом с вами говорить, а вы с утра его уже увозите!

– Вот пусть Евгения Семеновна и спасет! У нас не то оборудование! У нас больница не приспособлена! В конце концов, мы не проводили раньше подобные операции!

– И что теперь? Остаться без ноги, если ее можно спасти?

– Да! Приходится выбирать – или умереть, или остаться без ноги!

Он распахнул окно настежь и повернулся ко мне спиной, демонстративно громко втягивая весенний воздух.

– И не надо устраивать здесь истерик и деньгами бросаться. Не вы первая, не вы последняя. Мы лучше знаем, что и как делать. Были б варианты, мы бы предложили их вам.

Я подошла к врачу сзади... и сама не знаю, как это сказала, как вообще смогла такое говорить.

– Помогите ему, я вас умоляю. Вы не представляете, что ему пришлось пройти... он не переживет ампутацию. Вы убьете его. Лучше тогда оставить умирать. Хотите, я перед вами на колени стану, умолять вас буду – помогите ему. Умоляяяяяююю, пожалуйста.

Вцепилась в руку врача изо всех сил. Он вдруг резко повернулся ко мне.

– Не могу! Понимаете? Не проводим мы такие операции в этой больнице! Нет у меня такого разрешения!

– А где проводят, и у кого есть?

Он смотрел мне в глаза своими отрешенными и какими-то спокойными глазами. До отвращения спокойными. А я вдруг представила, что будет с Вадимом после этой операции, и у меня сердце зашлось от боли.

– А если бы это был ваш сын или брат, вы бы мне тоже так сказали? Если бы от этой операции зависела жизнь вашей дочери и ваша собственная? Жене своей сказали бы? Сделайте хоть что-то, вы же можете. Знаю, что можете. Я у вас под кабинетом пластом лягу и не впущу, и не выпущу никого!

Врач вырвал руку из моих холодных ладоней и снова вернулся к столу. Казалось, он меня не слышал. Потом вдруг снял трубку с телефона и набрал какой-то номер.

– Борис Анатольевич, это Антон. Да. Простите, что беспокою. У меня здесь срочный и особый случай, я хочу попросить вас ассистировать мне при очень сложной операции. Да. Именно. Знаю, что не делаем... но всегда бывает первый раз. Прошу вашего присутствия и консультации. Да. Понял. Сегодня после обеда.

Повесил трубку и сел за стол. Достал какие-то бумаги, начал заполнять. На меня внимание не обращает. На дрожащих и негнущихся ногах села напротив и нагло выпила воды из его стакана.

– Спасибо.

Голос не слушался. Казалось, что я орала на улице несколько часов кряду.

– Мне еще не хватало, чтоб кто-то лежал у меня под кабинетом. Что и куда оплатить, вам скажет Евгения Семеновна.

– А вам... за операцию.

Не поднимая на меня глаз, все так же спокойно ответил:

– Мне оплатите после операции. Если что-то пойдет не так – ногу мы все равно ампутируем. И еще... поговорите с пациентом. Потому что он сам на операцию не согласен и готов написать отказ. В этом случае я точно не смогу ему ничем помочь.

Из кабинета я вышла, как с поля боя, даже на лбу капли пота выступили, но я понимала, что это не самый главный бой. Жестокое побоище меня ждет в палате Вадима. Убедить этого упрямого паршивца согласиться на операцию.

Я еще никогда в своей жизни так не переживала перед разговором. Сейчас мне просто казалось, что я иду к самому Сатане на адский суд. Кому сказать – всего-то поговорить с мальчишкой. Но мальчишкой я могла его называть, только когда не находилась с ним рядом, потому что возле него я совершенно так не чувствовала. Он действительно внушал мне страх своими резкими ответами, переменами в настроении, грубостью. Я постоянно испытывала жесточайший диссонанс, при этом прекрасно осознавая, что именно я чувствую к нему... и этого я боялась еще больше. Ложь... больше всего я боялась, чтоб никто этого не понял.

Тасю отправила домой, она все равно вся зарёванная стояла на улице и не то что боялась, а не смела зайти к Вадиму в палату. И, наверное, так лучше, при ней я бы не смогла с ним говорить так, как собиралась. Хотя, можно подумать, у меня была уготована речь для него, или я имела представление, что именно я скажу. Наоборот, я боялась, что войду в ступор и ужасно растеряюсь.

Что можно сказать человеку в такой ситуации? Что вообще нужно говорить? Из меня чертовски плохой психолог и оратор. Я не умею утешать людей, правильно соболезновать, уговаривать... Хотя вот Антона Юрьевича уговорила, но это от шока и истерики, сто процентов.

Набрав в легкие побольше воздуха, я все же спокойно... (деланно спокойно) открыла дверь палаты и вошла. Выдохнуть так и не смогла, потому что, когда увидела его, к горлу подступил ком. Не знаю, может, кто-то и считает жалость унизительным чувством, но как не жалеть? Как не смотреть на молодого парня со стороны, такого юного, красивого, такого Человека, с искренним сочувствием от понимания, что у него отрезало полжизни этой аварией, и сейчас, возможно, отнимут надежду на восстановление этой самой жизни. И он такой сильный на этой больничной койке, с которой не может даже встать в положение сидя. Он лежит и пытается держать себя в руках. Совершенно один в этом во всем, без родственников, без друзей. Ни одного из его уродов, которые были тогда в подъезде, я в больнице так и не увидела. Друзья часто испаряются, когда с тебя больше нечего взять, а приходится только давать. Бесконечно давать свое плечо, поддержку и терпеть боль близкого человека. Когда у Ленки умер отец, и она выла у меня дома на моем диване, она говорила, что самое страшное – исчезли все. На похороны пришли единицы, и ей позвонили всего две знакомые. Человек, у которого что-то случилось, превращается для остальных в какого-то прокаженного или больного неизлечимой заразой. Людям, наверное, страшно заразиться чьим-то горем. Так же и с болезнью или увечьем. Никто не любит смотреть на больного и быть при этом здоровым. Испытывается дискомфорт. Никто не хочет находиться в постоянном дискомфорте. Но я его не испытывала ни рядом с Леной тогда, ни сейчас рядом с Вадимом.

Он не смотрел на меня. Хотя понял, что я пришла. Уверена, что понял. Отвернул голову к окну, как это и делал обычно. Ни одной эмоции на лице, смотрит куда-то в стекло или в стену. Только пальцы судорожно сжали край одеяла. Сжали с такой силой, что побелели костяшки. У меня возникло непреодолимое желание схватить его руку и сильно стиснуть. Стиснуть так, чтоб стало больно нам обоим. Но я бы не посмела. Слишком глубока пропасть между нами, и вряд ли он позволил бы.

Я пододвинула стул и села рядом с ним. Немного помолчала, но на молчание времени не было. Мне нужно получить его согласие, а потом оплатить все расходы по операции и протезированию. Мне уже озвучили цены и сказали – кому и что оплатить. Мне предстояло побегать и поговорить лично с анестезиологом, с санитаркой в реанимации. Но для начала я должна была знать, что он согласен. И это было самым сложным из всего, что предстояло сделать за такое короткое время.

– Ты знаешь, зачем я пришла?

Молчит, только пальцы, кажется, сжались еще сильнее, потянули пододеяльник. Нервные, длинные. Я бы сказала, что у него пальцы музыканта. Красивые, ровные. И эти татуировки на фалангах... они больше меня не шокировали.

– Я говорила с врачом. С Антоном Юрьевичем.

Усмехнулся, как оскалился.

– И как? Договорились?

Как же он умеет парой слов заставить чуть ли не взвиться, чуть ли не заорать.

– Договорились. Ты должен согласиться на операцию, Вадим. Иного пути спасти твою ногу нет.

– Спасти? Они собираются ее..., – голос дрогнул, но он тут же собрался, – отрезать. Я не дам. Тут не о чем говорить. Вы зря потратили ваше драгоценное время.

Я не знаю почему, но я смотрела только на его пальцы, на то, как они мнут пододеяльник. И сжимала свои, чтобы побороть желание накрыть его руку.30f6fc

– Я говорила с ним не об этом. Они попытаются спасти твою ногу.

Все равно даже не посмотрел на меня, только губы скривила горькая усмешка, полная недоверия.

– Вы опять мне лжете? Почему вы такая лживая, а? Я же знаю, что в этой больнице не проводятся подобные операции! ЗНАЮ! Врач мне об этом говорил! Зачем вы меня обманываете? Это тоже месть? Идите на хрен отсюда! Мне надоело ваше присутствие. Вы меня раздражаете.

Я несколько раз глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Его пальцы нервно сжимались и разжимались. Мы оба старались успокоиться. Я, чтоб не сказать лишнего и ненужного, а он... он, наверное, чтоб не заистерить. Я вообще с трудом могла представить – в каком состоянии сейчас Вадим.

– Верно, не проводят. Точнее, не проводили. Но они готовы провести. Мне удалось убедить их, что это необходимо сделать! Сегодня приедет еще один профессор, и они попробуют спасти твою ногу! Только надо решиться и дать согласие.

– Попробуют... а если не выйдет? Что тогда?

Прорычал, точнее, прохрипел. Пальцы не просто сжались, а стянули одеяло вверх.

– Тогда, – я сжала губы, стараясь успокоиться, чтоб голос не дрожал, – тогда они поступят по обстоятельствам.

– И я должен им довериться? Вам довериться? Чтоб они взяли и поступили по обстоятельствам? Вы понимаете, что это значит? Или вы настолько доверчивая идиотка? Думаете, здесь волшебники? Я знаю, какая у меня травма, и знаю, каковы мои шансы!

Он все еще не смотрел на меня, смотрел куда-то в никуда, стискивая челюсти и играя желваками.

– Вадим, ты должен попытаться. У тебя нет иного выбора. Нужно дать шанс. Сделать хоть что-то. Ты все равно останешься... останешься без ноги, если откажешься от операции, но может быть еще хуже, пойдет воспалительный процесс и...

Ударил кулаками по кровати с такой силой, что его лицо тут же исказила гримаса боли, а я прижала руки к груди.

– Пусть идет! Кто вам сказал, что я этого не хочу?! Что вы везде лезете? Что вы вообще вмешиваетесь в мою жизнь и что-то решаете? Вы кто такая? Вы кем себя возомнили? А? Убирайтесь отсюда. Мне не нужна ваша жалкая помощь.

Говорит не истерически, нет. Говорит тихо, но отрывисто, в приказном тоне. В оскорбительном тоне, чтоб задеть побольнее, заставить сбежать. Заставить бросить все это. Но я не собиралась сдаваться. Не в этой войне и не сегодня. Он ошибся. Я не из тех, кто привык отступать.

Резко встала и пересела со стула на край его постели, склонилась над ним, упираясь ладонями по обе стороны от его рук. Мои волосы упали на подушку и ему на лицо. И я автоматически убрала их назад, за ухо.

– Чего ты хочешь? Сдохнуть? Или чтоб ампутировали ногу по самое не хочу? Заражение крови хочешь? Кто я такая? Да никто. Никто, которой не все равно. Представляешь? Мне не все равно, что с тобой происходит. Мне это надо. Поэтому я здесь с тобой!

Он вдруг совершенно неожиданно посмотрел мне в глаза. Это было, как ударом в солнечное сплетение. Этот взгляд насыщенный, густой, полный боли и недоверия. Полный какой-то мрачной тоски, от которой у меня самой сжалось сердце. И я уже не знаю, куда себя деть от этого взгляда, куда от него спрятаться. Как же так может быть? Вот он передо мной совершенно беспомощный, а меня трясет так, словно я перед все тем же молодым самцом, полным сил и способным резко подмять меня под себя.

– Вам или вашей дочери?

Я быстро моргнула, оторопев от вопроса, и взгляд этот стал невыносимо синим, невыносимо темным. Хотела отпрянуть, но он вдруг стиснул мое запястье сильными пальцами. Действительно, по-настоящему сильные и горячие. И зрачки расширены, держат мой взгляд и не отпускают, вцепился в меня мертвой хваткой.

– Вам или для нее?

Оно ответилось само... шепотом, каким-то совершенно чужим и жалким голосом.

– Мне.