ГЛАВА 21
«Ненавижу тебя. Какая же ты... я чувствовала. Я должна была понять, увидеть, а вы... вы из меня идиотку делали. Ненавижуууу. Ты мне не мать! Ты меня предала! Ты с ним у меня за спиной! Не пиши и не звони мне никогда!».
Я перечитывала эту смску, которая пришла вместе с нашими фотографиями, присланными кем-то Тасе с нашей очередной с Вадимом прогулки.
Наверное, раз двести, это сообщение то расползалось пятнами, то мигало точками, то становилось черным, как грязь. Потому что я понимала, что права она. Я... я впервые посмела думать о себе. За всю свою жизнь я какие-то минуты в сутки была лишь наедине сама с собой и со своим счастьем, а не с моей дочерью. И она права – это предательство. Мать не имеет никакого морального права даже на минуту забывать о своем ребенке. Я лишь надеялась, что когда-нибудь она сможет меня простить. Сможет принять мой выбор. Я несколько раз ей перезвонила, но она заблокировала мой номер. А потом мне позвонил мой бывший муж.
– Знаешь, я подозревал, что ты дрянь, но у меня даже в мыслях не было насколько. Я все знаю, Оля!
Я усмехнулась, сжимая сотовый дрожащей рукой.
– И что ты знаешь, Леш? Какое я преступление совершила?
– Ты? Да ты просто аморальная дрянь – вот ты кто. Не думал, что ты дойдешь до того, чтобы спать с парнем своей дочери, выпроводив ее ко мне, чтоб не мешала!
Каждое слово пощечиной так звонко, что я моргала, когда вспыхивало лицо пятнами.
– Я никакого преступления не совершила, и Вадим не парень Таси. А еще... еще это ты хотел, чтоб она приехала к тебе учиться.
– Но не для того, чтоб ты свободно гуляла с молокососами возраста своей дочери!
Он так орал, будто это я ему изменила.
– Леш, а что тебя больше бесит – то, что у меня есть мужчина, или то, что он моложе тебя? Ты бы лучше женой своей занялся и не лез в мою личную жизнь.
– Твоя личная жизнь протекает на глазах нашей дочери!
– Ты только что сказал, что я ее выпроводила.
– Сука ты, Оля, и всегда была сукой.
– Да! Была! Для тебя! Потому что никогда тебя не любила... расскажи своей дочери, каким образом мы ее зачали, и как меня вынудили за тебя выйти. Расскажи ей, как я плакала утром после выпускного, а ты просил прощения и тыкал мне деньги.
– Дрянь!
– Да, дрянь. Надоело молчать. Я – дрянь. Я с этим как-нибудь буду жить дальше.
Выключила звонок и отшвырнула сотовый. Повернулась и встретилась взглядом с Вадимом. В его глазах было что-то, не поддающееся определению: то ли горечь, то ли уже привычная боль с тоской, которые появлялись в самые неожиданные моменты и сводили меня с ума. Я понимала, что даже моя любовь не заменит ему возможность ходить. Я могу лишь отвлечь и развлечь. Но не стать его ногами... он все еще держит со мной дистанцию. Мы близки – насколько могут быть близки мужчина и женщина, но не душой... в душе там темнота у него, там холодно и очень сыро. И я пока не знаю – куда идти и где искать лучик света.
– Начинается война? Узнали обо мне?
Кивнула и опустилась на ковер у его ног, чтобы положить голову на плед, чувствуя, как он перебирает мои волосы под какой-то треш-боевик на компьютере.
– Рано или поздно должно было начаться, – тихо сказала я.
– Боишься?
Я отрицательно покачала головой и сплела свои пальцы с его пальцами. Я намного больше боялась потерять его, потерять свои крылья с его именем и грозовым взглядом. Мне было страшно, что однажды он захочет иной жизни, захочет прежнего экшена, встряски, молодую девочку рядом. А ведь мне больше не подняться потом... без него. Я разломаюсь вся на куски и никогда не смогу встать на ноги. Для меня эта любовь фатальна, и от этого становится еще страшнее, больнее и... именно от этого хочется любить его еще сильнее и назло всем. Хочется дышать как последний раз в жизни. Хочется воевать со всем миром за нас с ним.
– Надо ложиться спать, мне через несколько часов выезжать на вокзал. Ты помнишь – где и что лежит?
– Помню. Иди ложись.
Рука на какое-то время остановилась на моих волосах и продолжила снова перебирать. Но я без него не ложилась, мне нужно было обязательно рядом, это превратилось в привычку настолько быстро, что я даже сама не могла осознать, в какой момент стала зависима от его запаха и рук даже во сне.
– Пойду принесу нам чаю. Будешь? С лимоном?
– Буду.
– Надо собаку твою покормить. Ходит по двору несчастный. Я быстро.
Я выбежала во двор, насыпала корм Рексу, позволила ему себя обнюхать и облизать руку и щеку, пока ставила миску. Когда вернулась в дом, чайник уже во всю пищал.
– Мама всегда говорила, что это к чьему-то отъезду или приезду, – весело сказала и пошла на кухню.
– Подруга твоя тоже, как все, считает меня обузой или у нее иное мнение?
Я застыла с чашками, потом поставила их на столик и бросила по пакету чая.
– Никакая ты не обуза! У Ленки всегда особое мнение, – я усмехнулась, выглянула из-за угла, глядя, как Вадим прищурился и откинулся на спинку кресла, – не волнуйся, мы не будем говорить с ней в дороге о тебе.
– Конечно не будете. Я и не волнуюсь.
Но я уже успела его выучить, успела запомнить наизусть все его реакции, взгляды, мимику и выражение лица. Он волновался. Все эти несколько часов не выпускал из объятий. Спать не дал. Он жадно требовал мое тело, как обезумевший или совершенно оголодавший. Доводил до пика всеми мыслимыми и немыслимыми способами, а я... я впервые ласкала всего его. Жадно исследовала ртом и принимала в себе его плоть, задыхаясь от восторга и от ощущения своей власти, когда он сгребал пальцами простыню и хрипло рычал мое имя, извергаясь мне в рот, а потом через время опять тянул к себе и заставлял кричать от оргазма снова и снова, впиваясь губами в мою плоть, пронзая языком и пальцами. Я задремала на какое-то время совершенно обессиленная... а когда проснулась вместе с будильником – Вадим так и не спал. Смотрел на меня. Мне кажется, он даже взгляд не отвел с момента, как я уснула.
– Ты чего? – спросила шепотом и провела по его щеке пальцами.
– Ничего. Тебе пора собираться.
Потянулась, чтобы поцеловать, а он ткнулся в мои губы и отвернулся.
– Давай, Оль, ты опоздаешь. Тебя ведь ждут. Разве нет?
– Вадим, – склонилась над ним, – это несколько дней. Всего лишь несколько дней, и я вернусь. Это важно для нас. Мы потом вместе туда поедем, тебя прооперируют и все... и мы... у нас все получится, ты встанешь на ноги.
Он кивнул, а глаза странные – не обжигают больше, не греют, не плавят, а замораживают каким-то отчуждением. Может быть, он переживает, что один останется?
– Я люблю тебя.
Ничего не ответил, откинулся на подушки и, пока я собиралась, больше не сказал ни слова. Я наклонилась, чтоб поцеловать его перед уходом, а он вдруг за плечо меня удержал и птичку бумажную протянул. Сложенную так, чтоб я могла ее в карман положить.
– Красивая, спасибо. Научишь и меня их делать?
Все же сама поцеловала его в губы.
– Красивая... И пустая. Крылья есть, но не летает. Лживая птичка.
Усмехнулся. Криво как-то, уголком рта.
– Иногда можно взлететь и на бумажных крыльях, – тихо сказала я, снова коснулась его губ.
– До первых капель дождя или ветра. Иди, Оля. Хорошей дороги. Лене привет от биомусора.
Засмеялась, стараясь подбодрить себя и его.
– Обязательно передам.
– Обязательно.
Пальцем выстрелил в меня, как когда-то перед его операцией, а мне вдруг стало невыносимо тяжело порог переступить.
– Я буду тебе звонить и писать. Держи телефон возле себя. Иначе я просто спрыгну с поезда и вернусь обратно.
– Не спрыгнешь, – улыбка вымученная, ненастоящая. – Ленка не даст.
Сердце болезненно сжалось, и невыносимо захотелось остаться. Не разлучаться с ним ни на секунду. Но ведь я это делаю ради нас. Это ведь его шанс на другую жизнь.
***
Я набрала его номер уже в десятый раз, но мне отвечал автоответчик.
– Оль, здесь холодно, идите в купе.
Голос Антона Юрьевича прозвучал за дверью тамбура. А я все пыталась поймать сеть и тут же набрать Вадима еще раз и еще раз.
– Я скоро вернусь. Вы идите.
– Ну как я вас тут одну оставлю?
Я набрала в сотый раз и в сердцах потрясла телефоном, спрятала в карман. Вышла из тамбура. Пока сидели за столиком под мерный стук колес, я вертела в пальцах птичку, то расправляла ей крылья, то снова складывала. На душе почему-то было холодно, как в пасмурный день. Не согревала даже мысль о встрече с профессором. Хотелось домой. К Вадиму.
– А вы все документы взяли?
– Вроде бы все.
– А последнюю выписку?
Рассеянно посмотрела на Антона Юрьевича. Он постоянно что-то спрашивал и невыносимо меня раздражал.
– Кажется, не взяла.
– Жаль. Я ж вам вчера смску написал, чтоб обязательно взяли. И напомнил, где встречаемся.
Я стиснула в ладони птицу и вскинула голову.
– Что написали?
– Смску. Вчера вечером.
– З...зачем?
У меня похолодел затылок и отнялись пальцы. Я схватила свой сотовый, лихорадочно пролистывая смски, и мне показалось, что я сейчас задохнусь.
Смс была прочитана... и прочла ее не я.
«- Красивая, спасибо.
Все же сама поцеловала его в губы.
– Красивая... И пустая. Крылья есть, но не летает. Лживая птичка.
Усмехнулся. Криво как-то, уголком губ.
– Иногда можно взлететь и на бумажных крыльях, – тихо сказала я, снова коснулась его губ.
– До первых капель дождя или ветра. Иди, Оля. Хорошей дороги. Лене привет от биомусора».
– Зачеем? – крикнула я, – зачем вы мне что-то писали?
Я, тяжело дыша, смотрела перед собой, и вот это ощущение чего-то страшного и неизбежного начало давить мне на плечи каким-то свинцовым грузом, заставляя согнуться пополам и нервно хвататься за воротник свитера.
– Что с вами, Оля?
Я еще раз посмотрела на птичку и потом на Антона Юрьевича.
– Я никуда не еду. Мне нужно сойти. Когда самая ближайшая станция?
– Вы с ума сошли? У нас очередь к профессору. Потом только через месяц...
– Да плевать я на нее хотела.
Вскочила с сиденья и выбежала из купе в коридор, к проводнице. Сильно постучала в дверь, пока мне не открыла сонная женщина с ярко накрашенными чуть размазанными глазами.
– Что такое?
– Когда будет ближайшая станция?
Она несколько раз моргнула, потом посмотрела на часы у себя на запястье.
– Через полтора часа.
– А раньше нет?
– Раньше наш поезд остановку не делает. Так что ждите, и не надо людей ночью будить.
Захлопнула дверь, а я со стоном облокотилась спиной о стену вагона.
О божее! Что же мне делать? Что делать? Вадим понял, что я солгала... вот почему все так изменилось. Вот почему он вдруг стал вести себя иначе и говорить про Лену... а я идиотка безмозглая. Я даже не почувствовала, не поняла, что он знает. Снова за сотовый, лихорадочно набирая номер, как умалишённая десять раз подряд. Ответь. Ну ответь же! Что ж ты за упертый такой, как же тяжело с тобой?! Ревнивый деспот!
Вернулась в купе, даже не глядя на взволнованного Антона. Села на полку, обхватив себя руками.
– Вы понимаете, что это единственный шанс Войтова стать на ноги? Иначе ему не дают никаких прогнозов. Даже профессор, к которому мы сейчас едем, не гарантирует улучшений. Может, с костылями, но вряд ли. Чувствительность ступней восстановлению не подлежит. Нам бы добиться, чтоб вставать начал, чтоб ноги выше коленей чувствовал. И я говорил это вашему Вадиму.
Сердце сжалось еще сильнее, теперь мне казалось, что его протыкают отверткой, быстро-быстро вонзают ее в развороченное мясо, и я от боли начинаю задыхаться еще сильнее.
– Когда говорили?
– Когда приезжал к нему.
– Ко-г-д-а вы приезжали? – я начала заикаться и чувствовала, как дрожит в моих пальцах бумажная птичка.
– Несколько дней назад. Хотел проведать, узнать – как нога, и посмотреть, когда снимать гипс.
– И вы всегда лично ездите к пациентам?
У меня все замораживалось внутри, и отвертку мне теперь хотелось воткнуть в лощенного Антона Юрьевича.
– Не всегда.
– И что вы ему наговорили? А?
Я вскочила с полки, переклонилась через столик, впилась в воротник его идеально отутюженной голубой рубашки.
– Сказали вот эту всю ахинею, что и мне сейчас? Вот этот весь бред, что он не начнет ходить? – мне казалось, что я способна его действительно ударить. – Начнет! Слышите?! Он начнет ходить! Я костьми лягу, но он пойдет! Назло всем вашим прогнозам и диагнозам и... и вы. Не смейте ему ничего говорить!
Выскочила из купе, задыхаясь, глядя на проносящиеся мимо пейзажи, потом набрала Лену.
– Прости, что разбудила. Я возвращаюсь обратно – столица отменяется. Подбери меня в пригороде на станции ***. Сможешь?
– А что случилось?
– Долго говорить. Подберешь? Если сейчас выедешь, ты успеешь. Мы в дороге не больше часа.
– Ладно, чокнутая, я выезжаю. Но шампанским ты уже не отделаешься.
***
– Быстрее, Лен.
– Я и так гоню. Хочешь на тот свет успеть?
Я нервно постукивала пальцами по сумке, пока мы стояли на светофорах.
– В чем дело? Опять твой что-то выкинул? Новый фортель? Я смотрю, живется тебе не скучно.
– Ничего он не выкинул, это я... я идиотка. Обманула его. И... и он догадался. Но я как лучше хотела, он же ревнует к доктору этому, я не хотела говорить, что мы вместе едем. Хотела, чтоб не знал. И... так прокололась. Еще и врач этот... заезжал и наговорил ему ерунды всякой.
– И что?
– Он не отвечает на звонки! – всхлипнула я.
– Ну злится. Позлится и перестанет.
– Нет... это не то все. Не просто злость. Я знаю его. Он накрутит себя, он решит, что не нужен мне. Все не просто, Лена. Ему и так плохо.
– Боже, неужели тебе так плохо жилось без проблем?
– Я люблю его, Лена. Люблю как сумасшедшая, до безумия люблю, понимаешь?
– Понимаю. Поедем через окружную, объедем светофоры.
В дом я вбежала, спотыкаясь и подвернув два раза ногу... и его там не оказалось. Ни его, ни коляски. Я выбежала на улицу и обезумевшим взглядом посмотрела на Ленку.
– Его нет. Ленааа, его нет дома!
– И что делать? Куда он мог деться на коляске своей?
Я лихорадочно оглядывалась по сторонам, не зная за что схватиться, набирая и набирая его номер.
– Поехали туда, где они соревнуются. Там, где паркурщики собираются.
Но Вадима там никто не видел. На меня вообще смотрели, как на больную. Когда я спрашивала о парне на инвалидной коляске у ребят, которые пауками взбираются по стенам. Потом я звонила Тасе. Да, я звонила ей, и мне было плевать, что она со мной не разговаривает, когда не ответила, я набрала бывшего мужа и заставила дать ей трубку.
– Какого черта я буду говорить тебе, где он может быть? Ушел от тебя, да?
– Тасяяя, сейчас разговор совсем не об этом. Просто скажи – где вы тогда были с мотами? Мне кажется, с ним случилось что-то плохое.
– Он просто бросил тебя, мама.
Пусть он меня бросил. Пусть. Я хотела найти его и услышать это лично. Она сказала мне, где проходят соревнования те самые, после которых он больше не встал на ноги. И мы мчались на другой конец города, но его не было и там. Отчаявшись, я задыхалась в машине, а Ленка молча барабанила по рулю.
– Ты его совсем не знаешь. Может, к друзьям пошел. Может, к родственникам каким-то поехал от тебя подальше.
– Нет у него ни друзей больше, ни родственников. Некуда ему идти.
На всякий случай мы проехали мимо детского дома, но его не оказалось и там.
Я вышла и подняла голову вверх, глядя в ясное голубое небо с рваными облаками, похожими на перья. Лена так и стояла на обочине, ожидая меня и выкуривая какую-то двадцатую сигарету. В машине играет радио... и я вдруг встрепенулась, прислушиваясь к голосу популярной певицы. К словам. По коже рассыпались мурашки.
Ночь, белое полусухое.
Меня так бешено кроет тобою опять.
Прочь, нам вместе не будет покоя.
Я знаю, дальше не стоит это всё продолжать.
Но я на краю, нервы сдают.
Я так боюсь, что разобьюсь.
Со мною зима, ты птицей на юг. А я остаюсь.
Лети, лети, да над уровнем неба.
Где бы ты не был – назад не смотри.
Лети, лети, не жалея нисколько.
Это в памяти только, я прошу – не сбейся с пути.
© Светлана Лобода. Лети
Я бросилась к машине, глядя расширенными глазами на Лену.
– Поезжай к холму. За городом.
– Ты совсем сдурела? Я туда на машине не заеду.
– И не надо. Быстро, Лена, быстрооо!
Машина сорвалась с места, завизжав покрышками. Она не задала больше ни одного вопроса, а у меня волосы зашевелились на затылке, и, кажется, ноги совершенно занемели от холода.
На холм вела узкая тропинка, на машине туда действительно заехать было очень трудно. Я выскочила и, вскинув голову, посмотрела наверх – солнце ослепило глаза. Я ничего не увидела.
Мне останется сердце на память.
А я уже привыкаю, как жить без тебя.
Нет, я правда тебя отпускаю.
Отчаянно понимаю, так дальше нельзя.
Но я на краю, нервы сдают.
Я так боюсь, что разобьюсь.
Со мною зима, ты птицей на юг.
А я остаюсь.
Лети, лети, да над уровнем неба.
Где бы ты не был – назад не смотри.
Лети, лети, не жалея нисколько.
Это в памяти только, я прошу – не сбейся с пути.
Лети-лети, лети-лети... о-о-о-о...
Лети-лети, лети-лети...
© Светлана Лобода. Лети
Я бежала вверх, спотыкаясь и падая, сбрасывая туфли и сумочку к черту. Даже не замечая, как рвутся на ступнях колготки и стираются ноги об асфальт.
«Она говорила мне, что приходила туда еще в детстве и мечтала, что рано или поздно у нее вырастут крылья, как у птицы, и она взмоет в небо. Мы даже пытались их сделать вместе с ней из картона, парусины и фанеры, – он усмехнулся, – один раз у нас даже получилось, и мы запустили моего, а точнее, ее Урфина Джюса с обрыва. Какое-то время он летел в воздухе, а потом одно из крыльев сломалось, и он спикировал вниз. Его раздавили машины на трассе. Я плакал, а мама говорила, что всегда можно смастерить еще одни крылья... а я плакал, потому что раздавило нашего Урфина. Когда я вырос, я научился летать сам и понял маму – важен полет, и плевать, если тебя раздавит, ведь ты летал».
Сумасшедший, Вадииим, не надо! Не сегодня! Не таак. Не один! Наверх я забежала, задыхаясь и чувствуя, как сердце, обливаясь кровью, разрывается прямо в горле.
Увидела его... у самого края... встал с коляски и держится за ее поручни.
Нарисованный круг, линия белая.
Без тебя не могу, как не хотела я.
Остановится звук, руби безжалостно.8c847c
И закончим игру – давай, пожалуйста.
Не выходя из круга и не отпуская руки.
Мы затянули туго друг друга вопреки.
И время на исходе, с тобой, как по ножу.
Не упади, прошу, я тебя держу!
© Светлана Лобода. Лети
Медленно, судорожно хватая воздух разрывающимися после бега легкими, подошла к нему и стала рядом, глядя вниз и чувствуя, как закружилась голова.
На него посмотрела – бледный, глаза остекленевшие смотрят куда-то в небо, меня словно не видит. Взяла его за руку, сплетая пальцы с его пальцами.
– Я... я полечу вместе с тобой, Вадим. И не важно на каких крыльях. И если мы упадем вниз, то тоже вместе. Научишь меня летать?
Рука в моей руке дрогнула, пальцы пошевелились.
– К черту операцию, к черту все. Я люблю тебя любым. Даже если ты никогда не будешь ходить, слышишь? Я стану твоими ногами. Я выбрала. А теперь выбирай ты, Вадим. Выбирай – бумажные крылья или я? Или вместе летаем, или вместе живем?
Когда он обернулся ко мне, глядя на меня дикими глазами, в которых смерчи отплясывают апокалипсис, я обессиленно повисла у него на шее и зарыдала, а потом била его руками по груди и захлебывалась слезами...
– Не смей летать без меня... не смей, слышишь? Не смей без меня!
– С тобой... тебя, – целует мое лицо, а я все еще там на краю обрыва, с изодранным сердцем и ненавижу его в этот момент за то, что могла туда вместе с ним. За то, что заставил корчиться в агонии, – тебя выбрал.
Потом вдруг схватил меня за лицо и заставил посмотреть ему в глаза.
– Никогда мне больше не лги... Никогда! Жить хочу, Оля, с тобой жить хочу.
Быстро закивала и жадно прижалась губами к его губам.
Лети, лети, да над уровнем неба.
Где бы ты не был – назад не смотри.
Лети, лети, не жалея нисколько.
Это в памяти только, я прошу – не сбейся с пути.
Лети-лети, лети-лети
© Светлана Лобода. Лети
Мы вместе не заметили одного, что он больше не держится за коляску, и она покатилась и упала вниз с обрыва. А он... он стоит. САМ!