ГЛАВА 9

Я никогда не любила больницы. Я их боялась. До дрожи. Это, наверное, была моя фобия с детства, заложенная на генетическом уровне. Я не любила обсуждать болезни, я выходила с температурой на работу, и я не таскала Таську по врачам из-за соплей или прыщика, и именно поэтому мне постоянно говорили «да твоя Таська просто так не болеет, как моя(ой)». Таська болела, как и все дети, только я не тряслась над ее насморком, как над смертельной болячкой, и не делала культ ни из ее здоровья, ни из учебы. И сейчас меня передергивало от мысли, что придется зайти в это унылое старое здание из красного кирпича, от которого несло лекарствами и смертью. Едва я прошла через ворота ограды, я ощутила этот запах. Так воняла безысходность, и я пока что совершенно не знала, что это означает, и подсознательно боялась узнать. Лучше не думать об этом. Не думать, и оно обойдет стороной, ведь мысли материальны. Но к нам всегда приходит именно то, чего мы больше всего боимся, словно испытывая на прочность и пределы именно твоих личных возможностей.

Городские больницы – это нечто невообразимое по глобальности той нищеты и убогости, что там царят. Как будто за долгие годы именно здесь ничего не изменилось, и это касалось многих казенных учреждений, они жили по каким-то своим доисторическим законам. Наверное, именно это меня и пугало. Ленка дала мне с собой белый халат и сказала завязать на ногах полиэтиленовые пакеты или купить по дороге в аптеке бахилы. Все разговоры об этом уже страшно напрягали. Последний раз запах больницы я чувствовала в стоматологическом кабинете. Таську мы возили по частным врачам. А там все выглядело красиво и цивилизованно. Я и представления не имела, что за адское место эта больница. Ясно стало, едва вошла в приемное отделение, переполненное людьми. Кислый запах пота, сигарет, перегара и испражнений ударили в нос и заставили поморщиться от подступившей к горлу тошноты. Я прошла мимо сидящих на обветшалых сиденьях двух пожилых женщин с костылями и пьяного мужчины, от которого пахло, как от общественной туалетной времен советского союза. Протиснулась к регистратуре. Девушка за стеклом говорила по телефону и медленно помешивала ложкой в чашке чая с лимоном. Что происходит по другую сторону, ее совершенно не интересовало. Вспомнились аккуратные, красивые и чистенькие приемные отделения по телевизору и резким контрастом реальность с запахом хлорки, «гарантирующим стерильность», и заклеенным изолентой стеклом регистратуры. Впрочем, может, в столице все именно так. Но в нашем маленьком городке цивилизация являлась таковой выборочно. И если в центре были современные многоэтажные здания, офисы и торговый центр, то в периферии по-прежнему царили семидесятые.

– Девушка, мне нужно узнать насчет пациента.

Бросила на меня взгляд полный раздражения и вернулась к разговору.

– Девушка! – я постучала в стекло, – вы меня слышите?

– У меня перерыв! – рыкнула и продолжила разговаривать.

Я посмотрела на часы работы и снова назойливо постучала.

– Ваш перерыв начнется в час дня, но я могу уточнить у главврача.

Пожала плечами.

– Уточняйте – он в отпуске.

Вот дрянь. Я полезла в сумочку и достала деньги, свернула купюру пополам и просунула под стекло.

– Помогите мне, пожалуйста.

Брови девушки взлетели вверх, она тут же выключила сотовый и спрятала деньги под журнал.

– Я вас слушаю. Простите, был важный разговор. Как зовут пациента?

Черт. Я знала только имя, у меня не было даже даты его поступления в больницу и возраста.

– Вы понимаете, это... это один парень, я не знаю фамилию. Знаю только имя Вадим. Он попал в аварию. На вид года двадцать два или двадцать три.

– Ааа, я знаю, о ком вы говорите. У нас об этом случае все отделение говорит. Очень тяжелый случай, очень. Такой молоденький мальчик, и вот так. Жалко очень. А вы родственница, да?

– Нет... то есть да, очень дальняя.

Теперь меня смерили взглядом полным любопытства. Но, видимо, на этом этапе оно и испарилось.

– В травматологии он, в хирургическом отделении. На втором этаже. Двадцать шестая палата. Обход сегодня позже будет, его врач задерживается. Посещения, – она посмотрела на свой сотовый, – а посещения уже окончены. Завтра приходите.

Да сейчас – завтра. Мне Тасю сейчас нужно забрать. Еще один день я ждать не буду. Я еще ни о чем не думала. Так устроены люди, они либо фантазируют и сводят себя с ума сами, либо находятся в полной прострации, так было и со мной. Я вообще не понимала, ни что происходит, ни что я здесь делаю. Пока поднималась по ступенькам, почему-то думала о том, что точно такие же ступени были в том роддоме, где я рожала Тасю. А еще почему-то вспомнилось, как Вадим взбирался на здание словно дикая кошка. Такие долго в постели не валяются. Зарастет и пойдет дальше скакать.

Палату я нашла сразу, толкнула дверь, и тут же мне в объятия бросилась Тася. Я стиснула ее так сильно, что, кажется, заломило руки. Моя девочка... все в порядке с ней. Ничего, и правда, не случилось.

– Мамочка... мама, прости меня, пожалуйста, я такая дура, такая идиотка.

Отстранила ее от себя – исхудала, бледная, под глазами синяки. Словно сутками не спала. И это не страшно. Отоспится дома.

– Я устала, я с ног валюсь. А он... некому, понимаешь? Сидеть с ним некому. Все куда-то испарились. Друзья его, всеее.

Я видела, что у нее истерика, и просто пыталась привлечь к себе, успокоить.

– Вот и отдохни. Поехали домой, поешь, поспишь и потом к нему приедешь.

– Нет, мама, нет. За ним ухаживать надо! Нельзя одного оставлять.

– Глупости. Пусть это кто-то другой делает. У него семья есть, и вообще, почему ты должна здесь сидеть?

А сама глажу ее по волосам и с ума схожу от счастья, что с ней все хорошо. Что цела и невредима, что не с Тасей моей все это случилось... Я, правда, не знала, что именно, но не она здесь в больнице в отделении для неходячих.

– Нет у него никого. Никакой семьи. У него только я есть, и все, понимаешь? А Гуня погиб.

– И что?... Теперь ты сиделкой должна быть? Хорошо он устроился!

– Как ты можешь так говорить, мама?

– Как так, Тасенька? Я просто не понимаю, зачем ты здесь? Ты не жена ему, тебе учиться надо, экзамены сдавать, поступать.

– Мама! – Тася меня за руку схватила и в коридор вытянула, в плечи мои вцепилась.

– Ты с ума сошла! Зачем ты так?! Он не ест ничего, не пьет. Ему плохо, мамааа, как ты можешь быть такой черствой, такой... деревянной?! Если б я могла, я б ему ноги свои отдала.

– Не говори ерунду! – сказала я, а сама смотрю на дочь и плакать хочется, как же я соскучилась по ней. Что это вообще за кошмар такой, их него выбираться надо и забыть обо всем, как о сне дурном.

– Мне помощь нужна... я все сделаю, как ты хочешь, я и экзамены сдам, и учиться пойду, работать, только помоги мне. Я спать хочу... мне б меняться с кем-то и... я б успевала с репетитором. Мааам, пожалуйста. Ты ведь можешь, у тебя фриланс и...

Моя хорошая девочка. Такая добрая, такая заботливая. Чем только заслужил такую гаденыш этот бесноватый.

– У меня своя работа, которая кормит нас обеих, у меня проекты, у меня планы на будущее. Я не могу. Не проси меня об этом. Я ненавижу больницы, ненавижу этот запах и...

В этот момент открылась дверь одной из палат, и в коридор вышла светловолосая полная женщина лет пятидесяти в очках с высокой гулькой на макушке.

– О, наконец-то родственники появились. Идемте со мной. Я лечащий врач Войтова, Афанасьева Евгения Семеновна. Мне нужно с вами поговорить.

Я даже не успела возразить, как она вышла из палаты, и мне пришлось идти следом за ней. Мне хотелось, чтобы это все быстрее закончилось, пусть кто-то другой ухаживает за ним до выписки. Я скажу об этом этой Афанасьевой, заберу Тасю, и мы уедем. Надо будет, я ее увезу лично к отцу, и пусть там все сама заочно сдает. Мы прошли в конец коридора, и Евгения Семеновна открыла ключом кабинет.

– Черт знает что, я просила позакрывать окна, устроили мне церковный воздух. Здесь сквозняки страшные. Напротив тоже всегда окно открыто, вечно мне в шею дует. Вы садитесь, не стойте. Разговор долгий, притом решения принимать серьезные надо.

Я села, поставила сумочку на колени. Вот сейчас она сама тоже усядется, и я с ней попрощаюсь. Никаких решений я принимать не собираюсь. Врач еще долго копалась в шкафчике, доставала папку, потом искала, оказывается, очки. Обнаружила у себя на носу, тихо выругалась и наконец-то села напротив меня. Едва я набрала в легкие воздух, чтобы выпалить, что мы с Тасей уходим, она заговорила сама.

– Смотрите, положение у него крайне тяжелое. Я пока с ним обо всем не говорила, парень не так давно вообще начал разговаривать, перенес вертебропластику почти сразу после поступления. Травмы очень тяжелые. Начнем с самого начала. Компрессионный перелом позвоночника поясничного отдела, позвонка L1-2. На данный момент у него средневыраженная параплегия – говоря простым языком, почти полное отсутствие чувствительности в нижних конечностях. В последние дни начали восстанавливаться функции тазовых органов, но все еще нужен серьезный уход и ограниченная подвижность. Наша больница не располагает новомодным оснащением, и наши возможности весьма скудные. Пока что сказать с уверенностью, насколько задет спиной мозг, я не могу. Это однозначно не полный разрыв, но.... ему бы в другую клинику и желательно в большом городе.

Я смотрела на нее и ничего понять не могла. Что все это значит. Зачем она мне все это говорит, и почему я внутри ощущаю какую-то сосущую неприятную боль

– Инвалид парень. С постели может не встать. Если б только перелом позвоночника, я, может быть, еще и дала неплохие прогнозы в силу молодости, но есть еще множественный перелом берцовой кости. В труху ее раскрошило. В нашей больнице могут сделать только ампутацию. Спасти ногу при таких серьезных повреждениях практически нереально в наших условиях.

Меня затошнило. Я вскочила со стула и отошла к окну, оперлась на подоконник. Почему я? Почему мне это все говорится? Я ведь и не знаю его почти... он дочь у меня забрал, он...О, господи!

– Я понимаю, принять такое известие тяжело. Это ответственность и... нужно что-то решать с ногой. Я пока не говорила с самим пациентом, надеюсь, что это сделаете вы. На контакт он не идет. У него явно тяжелейшая посттравматическая депрессия. Не помешал бы визит психиатра, хотя сами понимаете, в нашей больнице при нашем бюджете... Но при хорошем уходе может быть и улучшение. Девушка сказала, что он сирота и у него никого нет. А вот повезло, вы появились. Без ухода я не знаю, что будет... не встанет он, а вообще, они потом на алкоголь или наркоту садятся, и все. И нет человека.

Мне казалось, она говорит не о Вадиме, а о ком-то другом. У меня в голове не укладывалось, что этот парень не сможет ходить или вообще останется без ноги.

– Вы, как его родственница...

Я резко обернулась.

– Я не его родственница. Я просто знакомая. Никакого отношения я к этому парню не имею. И никаких решений принимать не буду.

– Аааа, понятно. Конечно.

И смотрела на меня с презрением каким-то уничижительно. Словно я вдруг отказалась от родства, узнав о серьезности травм.

Обратно по коридору я шла быстро, словно меня кто-то гнал сзади плетью. Решительно толкнула дверь палаты.

– Тася! Ты здесь? Поехали!

Дернула шторку и застыла, не в силах пошевелиться. Наверное, так было легче кричать и принимать какие-то решения, пока не видишь, пока упиваешься какой-то собственной ненавистью, злобой, обидами. Возможно, мне надо было сюда не заходить, но я зашла. Зашла и встретилась с ним взглядом. Только глаза в глаза. Еще не успела заметить, как лежит неподвижно под одеялом, как неестественно вытянуто тело. Не увидела – один он в палате или нет. Только взгляд. Темно-синий, штормовой, ураганный.

Ничего не изменилось, он по-прежнему полосовал нервы похлеще опасной бритвы. И сердце болезненно сжалось, скрутилось в камень, больно отстукивая о ребра. Нет, он не вызывал жалости, не вызывал даже сочувствия. Он смотрел на меня со злобой. С самой откровенной и бессильной злобой, какую только можно испытывать к человеку. Словно это я была во всем виновата, словно он хотел бы меня сейчас убить.

– Что смотрите? Нет ее. Выгнал. И вы давайте уматывайте! Слышите? Валите отсюда!

И именно в эту секунду я поняла, что никуда не уйду.

***

Я вышла на крыльцо и нахмурилась – Таська сигарету выкинула. Хотела накричать, и как-то не вышло само по себе, кажется, мы обе за эти дни совершенно изменились. Я подошла к дочери, и мы стали друг напротив друга молча. У нее слезы в глазах блестят, а у меня ни слез, ни слов. Мне нечего ей сказать, да и бесполезно. Смысла уже нет кричать и ругать. Волосы ее с лица убрала и кофту застегнула на змейку. Поправила ворот. Скорее, автоматически. На улице неожиданно похолодало, и мне вдруг подумалось, что она стоит без куртки. Сняла жилет и накинула ей на плечи.

– Домой иди, помойся, поешь и поспи. Потом поговорим обо всем.

– А ты?

– А я здесь пока. Надо лекарства купить, у них не все есть.

Она на шею мне бросилась, поняла, что я остаюсь, а вот обнимать мне ее совсем не хотелось, и я мягко отстранилась.

– Ты не радуйся, Тася. Делать, и правда, будешь то, что я скажу.

Она быстро закивала головой, и такой ребенок в этот момент совсем моя девочка, как и раньше. Только память уже не сотрешь. Я, оказывается, не простила. Точнее, даже не знаю, как объяснить, я готова была расхлебывать все, что она сделала, только того чувства к ней всепоглощающего, как к маленькому ребенку, уже вдруг в сердце не осталось. И еще... я не была уверена, что согласилась именно потому, что она попросила.

– Мам, прости меня.

– Иди домой, Тася. Вечером привезешь мне ноутбук, и я скажу, что еще. А сама перезвонишь Антонине Осиповне и возобновишь занятия по истории и по языку.

Кивает снова.

– Ключи есть?

Опустила глаза.

– Я их выкинула, прости меня...

Кольнуло иголкой где-то в области груди сильно и больно, я тяжело вдохнула и выдохнула. Достала из кармана жакета ключи и дала ей.

– Завтра сделаешь дубликат. Все, иди.

Развернулась к ней спиной и пошла в сторону парадного входа.

– Мам.

Резко обернулась.

– Он тебя выгонит...

– Это мы еще посмотрим.

Вернулась обратно в здание больницы, прислонилась к стене на лестничном пролете, лихорадочно думая, как теперь правильно поступить. Как на работе сказать, да и сколько часов в день здесь нужно быть.

Мимо меня тихо сновали медсестры и какие-то люди. Все говорят шепотом, у всех какой-то подавленный вид. И это сводит с ума. Ужасно хочется сорваться с места и удрать оттуда, а еще смыть с себя больничный запах. Он словно впитался мне в кожу и в волосы за то короткое время, что я находилась здесь. В этот момент рядом прошла Афанасьева с папкой в руках, она как раз поднималась наверх.

– Евгения Семеновна! – крикнула и побежала следом за ней.

Доктор обернулась, и ее тонкие брови удивленно взметнулись вверх.

– А вы все еще здесь? Я думала, вы давно уже ушли.

В эту секунду стало стыдно, даже кровь к щекам прилила. Не знаю почему.

– Я спросить хотела... какой уход нужен, и, может, надо лекарства купить.

Она усмехнулась краешком тонких, накрашенных розовой перламутровой помадой губ.

– Лекарства у нас есть. Конечно, лучше бы хорошие препараты, импортные. А насчет ухода... Больной спинальник – это круглосуточная сиделка. Пока не научится сам выполнять минимальные нагрузки, пока не начнет делать элементарные вещи, которые мы все делаем, не задумываясь в повседневности. А так и переворачивать надо, чтоб пролежней не было, и мыть, и выносить за ним сами понимаете, и кормить с ложки, и морально поддерживать. А мы не заграница и не частная клиника, у нас санитарок не хватает, не то что сиделок. Так что, как выкарабкается, так и выкарабкается.

Снова пошла вверх, а я за ней.

– Я смогу... я с ним останусь. Расскажите, что надо делать и какие лекарства покупать.

Резко обернулась. Долго смотрела мне в глаза.

– Идемте со мной, я вам все напишу.

И взгляд светлых глаз смягчился, словно вдруг выключило стервозного эскулапа и включился человек.

– Вы поймите, Оленька, молодой парень, внезапно оставшийся без ног – это очень тяжело. Ему в первую очередь. Он еще не осознал и не смирился. Капельницу сняли, не ест ничего. Снова ставить не дает. У медсестры попросил цианистого. Вроде в шутку... но я думаю, что в каждой шутке есть доля правды. Поэтому глаз да глаз за ним.

Пока она писала, я думала о том, что работу придется взять на дом и набрать фриланса.

– Вот это обезболивающее сильное. У нас его выдают строго по часам и то пытаются экономить, и больной терпит, пока уже совсем криком не кричит. Капельницы начнем ставить уже завтра, курс у него должен быть невралгического препарата, и антибиотики сменим. Есть небольшое воспаление.

– А нога... что с ногой, можно ногу спасти?

Она снова посмотрела на меня из-под очков.

– Даже не знаю, у нас ни средств, ничего нет. Больница не приспособлена под такие сложные операции.

– А если я все оплачу и достану все, что нужно, кто-то может прооперировать?

– Завтра Антон Юрьевич, наш хирург, будет здесь с утра – поговорите с ним, может, он и согласится.

***

Я сбегала в аптеку, пока стояла в очереди, позвонила своей заместительнице. Она счастлива будет получить новую должность. Светка ответила сразу. Словно ждала моего звонка.

– Света, мне нужна твоя помощь. Меня какое-то время не будет по семейным обстоятельствам. Я хочу, чтоб ты взяла на себя руководство компанией. В отдел кадров поставьте Ларочку.

– О, боже! Что-то с Тасечкой?

Что ж вы все такие любопытные. Тебе какое дело.

– Нет. Ко мне приехал родственник, требующий серьезный уход.

– Как же это благоро...

– Свет, давай без комплиментов. Мне помощь нужна реальная. Я работать из дому буду, в офис приеду в конце недели. Все отчеты в конце дня вышлешь мне на мейл.

– Конечно, Олюшка. Все сделаю, ты ж знаешь. На меня всегда можешь рассчитывать... а я хотела спросить.

– Оклад повысят. Конечно. Мы еще обсудим этот момент. Скажи Тане с бухгалтерии – перезвонить мне.

Лекарства я отдала медсестре, а она отправила меня в столовую за обедом. И теперь я стояла под дверью с подносом в руках и чувствовала себя, как школьница у кабинета директора. Мне было очень страшно зайти к нему. После того, как выгнал нас обеих. Наконец-то я решилась и толкнула дверь плечом. В палате было очень прохладно, и запах лекарств перебивал все остальные запахи, даже аромат бульона у меня в тарелке на подносе. Я вскинула голову и полная решимости прошла в палату. Головы двух других больных синхронно повернулись ко мне, а Вадим смотрел в потолок. Словно ему вообще было плевать, кто вошел.

Я поставила поднос на тумбочку, поставила сумочку на стул. Потом прикрыла окно.

И.. растерялась. И что теперь? Подойти к нему и начать тыкать ложкой в рот? Я нервничала так, словно меня сейчас могут сожрать с потрохами, и не зря. Когда снова бросила на него опасливый взгляд, мне показалось, что я сейчас пытаюсь подойти к молодому раненому волку в капкане, и он готов отгрызть руку, которую я протяну ему.

– Я... я принесла тебе обед.

Прозвучало как-то ужасно жалко, но еще отвратительней зазвучал его смех. Он смеялся и морщился от боли.

– Обеед? Ахахаха...она принесла обееед, – голос срывается, он вздрагивает, но продолжает мерзко смеяться, и мне до ужаса захотелось вывернуть эту тарелку на пол.

– Да, обед. А что в этом забавного? Мне сказали, ты не ел три дня.

Смех прекратился так же внезапно, как и начался. Повернул ко мне осунувшееся бледное лицо, покрытое длинной щетиной.

– С ложки кормить будете?

– Д-да, если надо.

– Не надо! Мне от вас ничего не надо. Уходите. Просто оставьте меня в покое. Я вижу, вы решили поиграться в благородство, в великомученицу? Ваша дочь говорила, что вы любите подобные роли. В вашей серой и скучной жизни вдруг появилось развлечение?

Я медленно выдохнула и подвинула стул к его постели.

– Мне плевать, что ты скажешь. Я отсюда не уйду. Ясно? Тебе придется меня терпеть – считай это местью.

– Черта с два! Дочечка упросила? Только смысла в этом нет. Я не встану на ноги. Рано или поздно вы это поймете и умотаете. Поэтому валите сейчас.

– А никто и не говорит, что ты встанешь на ноги, – ударила в ответ и увидела, как вспыхнул яростью темно-серый взгляд, – так что мы не обольщаемся. Мы хотим помочь тебе.

– Она хочет. А вы просто бесхребетная идиотка, которая пошла у нее на поводу в очередной раз. Взяли б ее за шкирку и тащили отсюда на хрен. А вы безвольная, вы позволяете помыкать собой, к мужику свалить, ноги перед ним раздвигать, вы ей даже простили ту херню, что она вам орала. Теперь меня нянчить собрались? Дура вы!

Сама не поняла, как выскочила из палаты и, тяжело дыша, уткнулась лбом в стену. Тихо, Оля, тихо. Он это специально делает, чтоб ты ушла. Он тебя ломает. Вот этот пацан на больничной койке умудряется выбивать тебя на эмоции. Он опять ведет и выигрывает. Ну и к черту его. Пусть подыхает тут один. От едкого желания схватить сумочку и уйти свело скулы.

«Если он умрет, и я умру, мама».

Решительно вошла обратно и села рядом с ним на стул.

– Значит так, Вадим. Я никуда отсюда не уйду. И тебе придется с этим смириться. Я собираюсь проводить здесь почти круглые сутки. Не имеет никакого значения, зачем я это делаю – значит, мне это надо. Так вот – у меня диабет, а я не ела с самого утра. И пока ты не согласишься поесть, я тоже есть не буду.

Не смотрит на меня, на скулах играют желваки.

– У меня наступит инсулиновый шок, и я впаду в кому.

Молчит, продолжает меня игнорировать всем своим видом. Хорошо, ты хочешь войну, я устрою ее тебе и здесь. Но ты не сдохнешь, или я буду не я.

Взяла тарелку и понесла ее к раковине.

– Вы что делаете?

Раздался голос Вадима, и я поджала довольно губы.

– Собираюсь вылить твой суп, он все равно скоро остынет.

– А-а-а, ну выливайте.

Во же ж гад. Пришлось, и правда, вылить. Вернулась и села обратно на стул, достала из сумки книгу.

– Вы, и правда, собрались здесь со мной сидеть?

– Угу.

– Бред какой-то. Мне это на хрен не нужно. Вы меня раздражаете.

– А в этом что-то есть, не находишь?

Опустила книгу и посмотрела ему в глаза. Какие же они насыщенно синие и живут своей жизнью на его изможденном лице. Сердце сильно сжалось от взгляда на швы на его руке в нескольких местах. Возникло непреодолимое желание тронуть его нервные пальцы, лежащие поверх одеяла.

– Да мне плевать, что в этом есть, и на вас плевать. Хотите сидеть – сидите. Вам все равно быстро надоест.

– Посмотрим.

Со злостью опустила руку с книгой. В этот момент пришла медсестра.

– Ну как, поел?

Я отрицательно качнула головой. Она подошла к кровати Вадима и попыталась стянуть одеяло, как вдруг он слегка приподнялся с подушки и зарычал на нее.

– Не надо мне ваших уколов, один хрен ни черта не поможет!

Медсестра повернулась ко мне:

– Выйдите, пожалуйста.

Я отошла к двери и едва хотела ее открыть, услышала:

– Ты не кричи, Вадим. Это обезболивающее, чтоб поспал нормально. Действует намного сильнее тех, что я колола вчера. Твоя сестра сегодня купила.

– Это она, что ли? Не сестра она мне. Так, баба одна, таскается в больницу вместе с дочкой своей. Не знаю, че ей надо от меня. На хрен ее подачки.

Раздался шум, вскрик медсестры и мучительный стон Вадима.

– Ты что творишь? Совсем чокнутый! Я врачу пожалуюсь!

– Та хоть самому черту.

Медсестра выскочила из палаты с пустым подносом, на меня только взгляд бросила странный какой-то, косой. Тяжело дыша, я вошла обратно – на полу валялись разбитые ампулы с обезболивающим.