Глава 21

Егор

– Вам помочь убрать со стола? – вежливо интересуюсь я, допивая чай.

– Нет-нет, я сама, – отмахивается тетя Наташа, ловко орудуя тряпкой. – Беги давай, а то на учебу опоздаешь.

Посудомоечной машины у Симачевых нет, поэтому женщине ежедневно приходится перемывать кучу тарелок, кастрюль и чашек собственными руками. По возможности я всегда стараюсь ей помогать, но она, если честно, не особо жалует мою помощь. Говорит, что хлопотать по хозяйству – это женское дело.

Я, разумеется, вслух не спорю, но внутренне не соглашаюсь. Женское-то, может, и женское… Но она ведь еще восьмичасовую смену на кассе в супермаркете тащит! А после основной работы дома пашет: кушать готовит, стирает, гладит. Несправедливо это как-то… Вот я чуть что и подрываюсь ей в помощники.

– Да не опоздаю, у меня еще сорок минут до начала занятий. Давайте я посуду домою, а вы идите собирайтесь, – настаиваю я. – Вам ведь еще краситься нужно.

Тетя Наташа с сомнением косится на часы, а потом с благодарностью кивает и торопливо устремляется к зеркалу. Это мужской половине человечества хорошо: помылся, оделся и пошел. А женщинам ведь марафет наводить надо. Косметика, духи, прическа.

Помнится, моя мама всегда шутила, что быть красивой – это огромный труд, и мы, мужчины, этот труд недооцениваем. Родительница знала, о чем говорит: она была фантастически красивой женщиной. Каждую годовщину их свадьбы, поднимая тост, отец дивился, как ему, простому парню, удалось заполучить себе в жены такую королеву.

Разложив чистую посуду по шкафам, я выхожу в коридор, облачаюсь в пальто и, попрощавшись с домочадцами, покидаю квартиру. На улице по-прежнему промозгло и зябко, но редкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь решето затянутого тучами неба, дарят робкую надежду на то, что эта нескончаемая зима находится уже на последнем издыхании.

Задрав повыше воротник, я засовываю руки в карманы и, перепрыгивая через темные лужи, устремляюсь вдоль по тротуару.

Жить в глухой провинции оказалось несколько труднее, чем я изначально предполагал. Во-первых, здесь повсюду такие мрачные виды, что от их созерцания так и подмывает затянуть петлю на шее. Само собой, это метафора, и реальных мыслей о суициде в моей голове нет, но уродливые дома, разбитые дороги и потонувшие в бедности дворы действуют на меня крайне удручающе. Может, конечно, проблема в затянувшемся межсезонье и с приходом настоящей весны ситуация немного выправится, но тут уж, как говорится, не угадаешь. В Москве, например, в любое время года красиво.

Во-вторых, спустя пару недель моей жизни на новом месте выяснилось, что я радикально отличаюсь от окружающих меня людей. Не столько взглядами и убеждениями (хотя и тут пропасть безгранично велика), сколько внешним видом.

Понимаете, живя в столице, я совершенно не придавал значения тому, что, оказывается, одеваюсь дорого. Там все так одевались. Брендовые вещи не бросались в глаза, а айфон последней модели являлся чем-то само собой разумеющимся.

Но здесь… Здесь все совершенно иначе. Я хожу по городу в своем пальто от Армани и замечаю, как на меня оборачиваются люди. Не просто заинтересованные девчонки, нет… Взрослые мужики! Видимо, им в диковинку видеть качественную одежду, вот они и таращатся.

Если честно, обрушившееся на мою голову гипервнимание изрядно напрягает. Периодически даже возникает мысль наведаться в ближайший торговый центр и накупить себе дешевых шмоток, чтобы стать «как все», но я тут же ее отгоняю. Ибо это уже попахивает откровенным приспособленчеством, которое, в свою очередь, ведет к инфантилизму и деградации личности.

Мне кажется, неправильно скрывать от мира то, кем ты являешься. Да, отцовское богатство, определенно, не повод для гордости, но и стыдиться этого факта я не собираюсь. Мой папа был состоятелен и обеспечивал свою семью лучшим. Когда-нибудь я тоже встану на ноги и буду поступать так же.

Захожу в колледж и по привычке ловлю на себе любопытные взгляды. Громким бестактным шепотом окружающие обсуждают мой внешний вид, мою прическу и даже разноцветные шнурки на моих кроссовках. Ну а мне не остается ничего иного, кроме как делать вид, что я резко оглох и ничего не слышу. В конце концов, откровенными оскорблениями в мой адрес они не сыплют.

Сажусь на свободную скамейку, чтобы переобуться, и в этот самый момент слышу подле себя низкий, неприятно дребезжащий голос:

– Слышь, стиляга, покурить есть?

Передо мной вырастает незнакомый парень со здоровенной щелью между двумя передними зубами. Он глядит на меня в упор и всем своим развязным видом напоминает матерого ауешника.

– Не курю, – спокойно отвечаю я.

Поднимаюсь на ноги и неспешно стягиваю с плеч рюкзак, боковым зрением не выпуская из фокуса охотника за сигаретками.

– А деньжат по-братски не одолжишь? – не отстает тот, перебирая пальцами связку ключей и брелоков, среди которых я замечаю маленький металлический кастет.

Ставлю рюкзак на лавку и, отвечая на его испытующий взгляд, твердо произношу:

– Я тебя впервые в жизни вижу. Какой ты мне брат?

– Воу! Зацените-ка, пацаны, а мажорик-то борзый оказался! – оглядываясь на своих дружков, стоящих неподалеку, он заливается хриплым хрюкающим смешком, а затем, резко посерьезнев, подается вперед лицом. – Слышь, фраер, ты лучше не быкуй. Я же по-хорошему с тобой базарю. Че тебе, пары рублей для пацанов жалко? Мы ж на дело мутим.

Его тон обманчиво смягчается, а маленькие хитрые глаза впиваются в меня с утроенным вниманием.

– А, так ты типа инвестиции привлекаешь? – иронично интересуюсь я. – Что-то вроде финансовой пирамиды? Кто первый вложился, тот и молодец?

– Чо? – тупо переспрашивает он.

– Спасибо за предложение, но не заинтересовало, – вздыхаю я, подустав от этой высокоинтеллектуальной беседы. – Денег нет.

– А если найду? – ауешник нагло хлопает ладонью по моему рюкзаку.

– Еще раз тронешь – пожалеешь, – мрачно предостерегаю я.

– Ты че, рамсы попутал, фраерок? Угрозки мне кидаешь? – с наездом произносит он, напирая на меня всем телом.

При этом своих поганых рук от моего рюкзака он так и не убирает.

– Ты глухой или тупой? – злюсь я, надвигаясь на него в ответ. – Какую часть моей фразы не понял?

Мне плевать, что я один, а у него за спиной с десяток дружков выстроилось. Вряд ли они начнут атаковать прямо в стенах колледжа. А если и начнут, то флаг им в руки. Пускай рискнут здоровьем – я по малолетке не раз ломал носы своим неприятелям. Перед кучкой гопников точно не спасую.

А вообще, если честно, у меня просто лопается терпение. Так задолбали бесконечные цепляния местной шпаны. То олень Бестужев ходит целыми днями выпендривается, всеми доступными способами провоцируя меня на конфликт, то эти придурки докапываются. Никакого спасу от дегенератов нет.

– Да ты у меня щас ляжешь! – наезжает архаровец.

Пока он бестолково мелет языком, я заношу руку для удара. Детство, проведенное в Московских дворах, научило меня одной очень важной вещи: если драка неизбежна, бить надо первым.

От моего кулака до его лица остается каких-то несколько сантиметров, когда меня внезапно окликают и я замираю, так и не коснувшись рожи распоясавшегося гопаря:

– Янковский, Кузнецов! Что за брачные игры у вас там? – по направлению к нам торопливо семенит Стелла, посасывая ярко-красный чупа-чупс.

В ее голосе звучит издевка, а на лице застыло насмешливое выражение.

– О, Стеллка, здорово, – чуть приосанившись, ауешник переводит глаза на нее. – Видала, какой модный парень у нас в шараге завелся? Я ему говорю, давай в общак скидывайся, а он не хочет, прикинь?

– Видала. Он мой сосед по порте, – Стелла медленно вынимает леденец изо рта, буквально припечатывая парня тяжелым взглядом. – А вот ты, Кузя, себе последние мозги скурил, походу.

– В смысле? – ауешник возмущенно кривит лицо.

– Сопли свисли! – дерзко парирует она. – Какого хрена ты прям перед директорским кабинетом со своим общаком сраным носишься? Мало тебе январского привода к ментам? Еще хочется?

Удивительно, Стелла ниже этого Кузнецова почти на голову, но каким-то чудесным образом умудряется смотреть на него свысока. Да и сам он как-то съеживается под ее ледяным взором. Будто перед ним не просто худенькая девчонка, а самый настоящий авторитет.

– Да я ж ниче такого… – как бы оправдывается парень.

– Ниче такого?! – с вызовом повторяет Кац, а затем наводит на него чупа-чупс так, словно в ее руках не сладость, а пистолет. – Ты мне сначала косарь верни, который торчишь. А уже потом с других капусту трясти будешь.

Больше всего меня поражают перемены в поведении и манерах Стеллы. Дело в том, что со мной она всегда общается ровно и интеллигентно. Никаких слов-паразитов, минимум сленга и жаргонизмов. Прямо истинная леди. Но вот конкретно сейчас девушка выглядит и говорит, как настоящая дворовая пацанка. Ей только сигареты в зубах и семечек в кулаке не хватает.

– Ты че беса гонишь? С хрена ли я тебе должен? – брови Кузнецова ползут к волосам.

– Пацан сказал, пацан забыл? – слегка вытягивая голову вперед, Стелла шагает к парню. – Так я напомню, мне не в лом. Перед Саульским твою задницу кто прикрывал, когда ты с ганджубасом попался? Или ты думаешь, я это за спасибо сделала?

– Про бабки базара не было…

– Нет ничего бесплатного. Всегда кто-то платит, – продолжает прессовать она, угрожающе покачивая леденцом на тонкой белой палочке.

– Слышь, Стеллка, ты давай это… Притормози-ка со своим наездом, – ауешник недовольно дергает плечом, вновь опасливо оглядываясь на своих корешей. – Я тебя понял, лавэ будет.

– На этой неделе край, – бросает она ледяным тоном, отступая. – Просрочишь – процентики пойдут.

Мотнув мне головой, дескать, пошли отсюда, девушка устремляется вдоль по коридору, и я, подхватив рюкзак, направляюсь следом.

– Бизнесвумен хренова, – вполголоса кидает нам в спину Кузнецов.

– Че сказал? – прищурившись, Кац оборачивается.

– Акула ты, говорю, Стеллка, – по-умному перефразирует он. – Тебе палец в рот не клади…

– А ты и не клади. Без руки же останешься.