Глава 31

Глеб

– Ты реально на всю голову псих, – усмехается Янковский, слегка шепелявя.

Губы у него разбиты в мясо, и от этого нарушается дикция. Язык, видимо, тоже отек, поэтому звуки получаются смазанными. Но это некритично, главное, что зубы целы. Остальное заживет.

Надо сказать, что я, по сравнению с Егором, отделался малой кровью и почти не пострадал. Нос от ударов уберег, ребра тоже вроде в порядке. Разве что ушибленное плечо ужасно ноет. Только бы вывиха не было.

– Почему псих? – забавляюсь я, беспечно мотая ногами.

Мы с Янковским сидим на ржавой металлической лазалке, расположенной на обветшалой детской площадке и, подобно двум потрепанным котам, зализываем боевые раны. Метафорически, конечно.

– Когда ты начал в них кирпичами кидаться, я подумал, ну все, кабздец, сейчас укокошим кого-нибудь и пойдем под суд за убийство по неосторожности.

– Ага, как же, – фыркаю я. – Их так просто не укокошишь. Живучие гады.

– Это да, – соглашается он. – Ублюдки, блин.

Сощурившись, буравлю взглядом линию горизонта, к которой плавно приближается заходящее солнце, а затем с любопытством выдаю:

– Слушай, а чего они к тебе прицепились-то? Просто так или за дело?

– Хм, самому интересно, – задумчиво произносит Янковский, переводя на меня взор. – А вот ты ко мне просто так цеплялся? Или за дело?

Ну ладно. Подловил. Вопрос резонный. Вот только отвечать на него правдиво я пока не готов. Мне проще прикинуться девиантным кретином, чем признаться в том, что я по уши влюблен в Стеллу. Что я думаю о ней каждый долбаный час, каждую минуту. Что она стоит заставкой в моем сознании. Что я, как сопливый Ромео, готов ошиваться под ее окнами, умоляя стать моей. Что я помешался, свихнулся, тронулся умом. Что она отравила меня, сделала безвольным и слабым. Что дни, когда я не вижу ее в колледже, не имеют для меня смысла. Что я смертельно болен ею. Что меня колышет на краю бездонной пропасти под названием «безответная любовь». Еще чуть-чуть – и я кубарем полечу в бездну.

– Просто так, – беззаботно жму здоровым плечом. – У тебя рожа слишком смазливая, и шмотки чересчур пафосные. Вот я и подумал, что ты таким образом выпрашиваешь люлей.

Изо рта Янковского вырывается смешок, а затем он тяжело вздыхает:

– Ну, значит, и они просто так. Им вроде бы тоже мои шмотки не угодили.

– А у вас в Москве так принято одеваться, что ли? – не унимаюсь я. – Ну, я имею в виду этот полупидорский стиль и всякое такое…

– Эй, сам ты полупидорский стиль! – возмущается Егор. – Вырядился, как мусорный мешок, и экспертом по моде заделался? Ты вообще в курсе, что кроме черного, существуют и другие цвета?

– В смысле как мусорный мешок? – настает мой черед оскорбляться. – Это просто практично!

Нет, ну правда! На черной одежде грязи не видно. А еще стирать ее легко, и она со всем сочетается. Сплошные плюсы же!

Ничего не ответив, Янковский сплевывает на землю бурый сгусток крови и на несколько секунд прикрывает глаза.

– Че, болеешь? – кинув на него косой взгляд, интересуюсь я.

– Ага, – не размыкая век, отзывается он. – Если так и дальше пойдет, то к концу учебного года я калекой стану.

– Да ладно, не ссы, – ободряюще толкаю его в бок. – Эти долбоящеры тебя больше не тронут. Если будут буксовать, ты мне скажи. Я своих пацанов свистну, они их махом на место поставят. У меня кореш есть, Лёнька, у него погоняло Танк. Знаешь, почему?

– Без понятия.

– Потому что его вообще ничем не проймешь. Он здоровенный, прямо как шкаф два на два. Против него хрен что сделаешь. Дубасишь, лупишь – а ему хоть бы что. С одного удара любого пацана на лопатки уложит.

– Это ты что, теперь меня типа крышуешь? – Янковский вопросительно вздергивает бровь. – Чем обязан такой заботе?

Еще один резонный вопрос, на который у меня нет внятного ответа.

– Ну ты вроде не такой придурок, каким кажешься на первый взгляд, – цепляю губами сигарету и протягиваю пачку парню. – Будешь?

– Не курю, – он отрицательно качает головой.

– Я вот чего не понимаю, – чиркнув зажигалкой, продолжаю я. – Чего ты, весь такой правильный и лощеный, забыл в нашей дыре? Или у тебя тут предки бизнес решили замутить?

– Какой тут, блин, бизнес…

– Не, ну а че? Москву уже схапали, почему мы не поднять бабла в гниющей глубинке? Народ тут на работу ходит, деньги какие-никакие водятся. Да и к тому же…

– Мои родители умерли, Глеб.

Обрываюсь на полуслове, от неожиданности позабыв сделать очередную затяжку. Несколько секунд хлопаю глазами, пытаясь переварить услышанное, а затем потрясено уточняю:

– Что, прям оба? И мать, и отец?

– Да. И мать, и отец, – кивает он, немигающим взором глядя в землю. – Теперь я живу с родственниками, которых до этого не видел тринадцать лет. Они сжалились и взяли меня к себе, потому что иначе мне грозил детдом. Так, собственно, я и очутился в вашей дыре. Как видишь, не самая веселая история.

М-да. Невеселая – еще слабо сказано. Это натуральный пипец. Причем вселенского масштаба. Выходит, Янковскому и так паршивей некуда, а его еще всякие дебила вроде меня задирают. Стремно как-то. И даже стыдно немного.

Надо же, какая сложная и неоднозначная штука – жизнь. Вот смотришь на человека со стороны и думаешь, что у него все в шоколаде. Деньги есть, перспективы, будущее. Девчонкам опять же нравится. И даже та единственная, которая по-настоящему тебя зацепила, выбирает его. Ты ненавидишь этого человека, то и дело обращаясь к мужику на небесах с возмущенным вопросом: «Ну почему кому-то все, а мне ничего?».

А потом ты узнаешь человека чуть лучше и понимаешь, что жестоко ошибался. Что за фасадом благополучия скрывается пробирающая до мурашек трагедия.

И вот теперь ты ему уже ни хрена не завидуешь. Потому что нет ничего страшнее, чем потерять родителей. Вмиг оказаться одному в этом хищном жестоком мире, который так и норовит сожрать тебя с потрохами.

Вот черт… Такого ведь и врагу не пожелаешь. У меня, конечно, никогда не было отца, но есть мать. Мать, которой я постоянно порчу кровь и треплю нервы. Чего уж говорить… Ей со мной не повезло. Я непутевый сын и сплошное разочарование. А вот мне с ней, наоборот, фортануло. Очень. Она золото, и даже жаль, что я так редко ей об этом говорю.

Если бы с мамой что-нибудь случилось, я бы, наверное, сдох от горя. Нет, правда сдох бы. Потому что я не знаю, как жить без человека, который в тебя верит и любит, несмотря ни на что.

А Янковский, к сожалению, знает.

– Прости, – хрипло нарушаю затянувшееся молчание. – Я был не в курсе, что у тебя все так хреново…

– Забей, – мотнув головой, Егор обрывает поток моих бессвязных извинений. – Теперь я вроде как твой должник. Если бы не ты, эти гады мне все ребра бы переломали.

– Считай, мы квиты, – улыбаюсь я, туша окурок об лазалку. – Как смотришь на то, чтобы с моими корешами почилить? Так, чисто по-пацански посидим, пива выпьем. Я вообще-то как раз к ним шел, когда на тебя и тех упырей наткнулся.

– Далеко идти?

– Да нет, минут пять-семь, не торопясь.

– Ну тогда погнали, – кивает Янковский. – Только пиво с тебя. У меня, походу, эти говноеды всю наличку отжали.

Он хлопает по карманам куртки и испускает очередной горестный вздох.

– Много было? – спрашиваю я, спрыгивая на землю.

– Пару сотен, не больше.

– Ладно, тогда в следующий раз вернем.

Янковский тоже спускается вниз и, слегка прихрамывая, устремляется вслед за мной. Ни о его родителях, ни о драке мы больше не разговариваем. Все это, конечно, безумно интересно, но хватит с нас на сегодня драмы. Жизнь-то, как ни крути, продолжается.