Глава 18

Глава восемнадцатая.

В последний момент я вспомнил о казенном имуществе, сданном в багажную экспедицию и, не доходя до воинской погрузочной площадки буквально десяти шагов, с трудом остановил колонну серых доходяг и погнал их в обратную сторону, за грузом из министерства финансов, который мне выдали без всяких проволочек. Примерно через сорок минут к воротам погрузочной площадки подошла колонна, нагруженных тюками кандальников, за которой ехал мой старый тарантас, что скрипел под тяжестью груза, что казалось, что сломатся оси.

Увидев мою банду, приближающуюся к воротам, часовой сунул в зубы свисток, и принялся свистеть, смешно надувая щеки.

Из дверей караулки выглянул сонный офицер с фарфоровой кофейной чашкой и блюдцем в руках.

— Это что за чучела? — офицер глотнул из чашки, поставил ее на блюдце, что держал в другой руке и смело ринулся наперерез колонне арестантов: — А ну-ка стой, болваны, стой, кому сказал!

— Вы зачем кричите, господин поручик? — Зорька обогнула колонну замерших арестантов и заплясала перед местным начальником, чуть не выбив блюдце из рук любителя кофе концом оглобли.

— Ты кто такой? — офицер даже побелел от злости.

— Позвольте отрекомендоваться — князь Булатов Олег Александрович…

— А! — обрадованно заорал поручик: — Я то вас и поджидаю! Вы опоздали с прибытием на службу почти на час, чем нарушили условия контракта. Сдайте оружие и ждите, скоро прибудет конвой из военного суда, и вас, голубчик, уже завтра отправят в штурмовой батальон!

— Ошибаетесь, голубчик…- передразнил я офицера и раскрыл папку с самыми важными документами: — Я, в отличие от вас, занимаюсь службой не считаясь с личным временем, и поэтому приступил к выполнению своих обязанностей по службе государству еще вчера. Извольте видеть — тут и справочка официальная, из министерства финансов прилагается.

Эту справочку, как еще пару подобных, тиснули мне вчера двое чиновников таможенного департамента, которые уже не знали, как от меня избавиться, а я попросил ее составить на всякий случай, чтобы срок моей подневольной службы начал течь, как можно, быстрее.

— Это что за филькина грамота? — офицер потянулся за справкой, но, пока он соображал, какой рукой лучше удерживать блюдце с чашкой, я захлопнул папку с бумагами перед его носом.

— Можете считать это филькиной грамотой, но если попытаетесь меня арестовать или, что вы там бормотали, ответите за срыв переброски в Покровск имущества таможенного департамента, побег этапа каторжников, ну и еще, по мелочи. А я, господин, пока еще поручик, приложу все ресурсы княжества, чтобы вы свой срок отбывали штурмовом батальоне на территории именно моего княжества, и я постараюсь, чтобы вы, за свою короткую, но богатую событиями жизнь, каждый день вспоминали вот этот разговор. Ну а теперь решайте, как вы поступите — как самоубийца или разумный человек? И, если вы человек разумный, то прошу предоставить мне теплушку и тюремный вагон, из расчета — девять человек этапируемых, одна лошадь, тарантас, имущество таможенного департамента и отдельное купе для меня, в мягком вагоне, в соответствии с моим статусом.

Офицер слушал меня молча, но лицо его багровело, а кисти рук, с силой, сжимали блюдце и тонкостенную фарфоровую чашечку, что казалось, еще секунда и дорогая кофейная пара разлетится на осколки. Но, военный совладал с собой, молча развернулся и бросился в дежурку, очевидно, вести переговоры с кем-то, кто настаивал на моем аресте за, якобы имевшее место опоздание в явке на службу. Дверь за собой местный начальник закрыл неплотно и до меня доносились отдельные фразы:

— Да…Справку предъявил… С печатью. Никак нет! А арестантов куда? Девять душ, все как положено, в кандалах… Никак нет. Ваше превосходительство, никак не могу. Не слышу вас, связь плохая.

Из помещения дежурки вышел совсем другой человек — бледный, но злой и собранный.

— Ваше….

— Просто Олег Александрович, господин поручик.

— Олег Александрович, приношу вам свои извинения за произошедшие недоразумение, меня ввели в заблуждение, сообщили, что должен прибыть мошенник, представляющийся аристократом. Но я бы хотел с вами поговорить вот о чем… — офицер взял меня под локоть и увлек в сторону: — Хоть расстреляйте меня, но тюремного вагона в ближайшие десять дней я вам предоставить не могу…

— И что же делать? — я недоуменно захлопал глазами: — Десять дней — это очень много. Давайте тогда осмотрим помещения, где вы, все это время, будете все это время содержать этап, ну и кормить их откуда будете по установленным нормам…

— Я? — поразился офицер: — Кормить и содержать?

— Ну, а кто? — я пожал плечами: — Был бы это коммерческий груз, то, безусловно, мне бы пришлось раскошеливаться, но груз то казенный, и люди следуют в суд, в соответствии с интересами государственного управления.

— Ваша светлость, я намекаю, что вам лучше своих разбойников своим ходом, как положено, в пешем порядке, отправить, куда вам там надо! — взвыл офицер, выведенный из себя моей непонятливостью.

— Нет, дорогой друг, это никак невозможно. До Покровска тысяча двести верст, а суд назначен через восемь дней. За восемь дней этапу никак до Покровска не добраться. И представьте, какой скандал разразится, если выясниться, что судебный процесс сорван, потому, что комендант столичной погрузочной площадки не представил вовремя один жалкий тюремный вагон? А наш верховный судья — очень мстительный человек. Он обязательно донесет о сложившейся ситуации до Генерального имперского прокурора и министра юстиции…

— Да я все понял, ваша светлость…- досадливо отмахнулся поручик: — Но нет у меня арестантских вагонов, и не ожидается. Товарных, хоть десять, могу предоставить, а вот с тюремными — никак.

— Вот нравитесь вы мне, господин поручик. — я ободряюще похлопал офицера по плечу: — И ничего не могу с этим поделать. И поэтому, я готов пойти на нарушение, лишь бы вам помочь. У вас же здесь еще и вербовочный пункт должен быть?

— Ну да. — кисло согласился местный начальник: — Имею честь исполнять обязанности и начальника вербовочного пункта по станции…

— Ну вот и выход из вашей ситуации. С вас два товарных вагона и одна тысяча восемьсот рублей серебром.

— Ка-ка-ких восемьсот рублей? — выдавил из себя, еще более обескураженный офицер.

— Не восемьсот, а одна тысяча восемьсот рублей серебром. Ну как же? Сами посчитайте. Чтобы вас не неволить относительно арестантского вагона, я сейчас своих арестантов переведу в добровольцы на службе империи, от их имени заключу пятилетние контракты, вы им, согласно уложению, обязаны выдать подъемные, по сто рублей, а мне, за каждого привлеченного к службе, еще по сто рублей. Ведь вы же не будете спорить, что этих людей я привел?

— Но ваша светлость, у вас же шестеро, извините, бабы!

— А я, как начальник таможенной заставы, готов заключить контракт и с бабами. Я специально консультировался в министерстве финансов, там мне сказали, что для человека, заключающего государственный контракт, главное доброе здоровье, а вот пол его в государственном уложении не оговорен. И, для контрактников на южную границу предусмотрена выплата исключительно серебром, так как местные туземцы бумажные деньги не признают. Так что, поручик, готовьте деньги и вагоны.

— Ваше сиятельство… — мне кажется, что моя «уступка» офицеру не понравилась, и он уже жалел, что не достал мне этот, пресловутый, арестантский вагон.

Оказалось, что денег у начальника воинских перевозок нет. Имеется в виду, сейчас нет, ввязался он в рискованную коммерческую спекуляцию, обещавшую прибыль, но позднее, и вот тогда, взятые из кассы деньги, он вернет, обязательно, но позднее, а пока…

В общем, через три часа мы расстались, довольные друг другом. Я получил две классические теплушки, в одном из которых ехали девять арестантов, не знавших, что судьба их счастливым образом переменилась, и они теперь не голь бесправная, а добровольцы и будущие таможенники, и старый тарантас, а во втором вагоне разместилась Зорька, в наскоро сбитом дощатом загоне, две собаки, моя светлость и штабель ящиков с фруктовыми и мясными консервами, что я выбил из военного спекулянта вместо положенных денег.

До крайней имперской станции Орел-Южный, мы добирались трое суток, которые дались мне дорогой ценой. Вроде бы, что людям надо — пайком вас снабдили, за кипятком на станции выпускают, естественные надобности есть, где оправить, но нет, не готовы некоторые личности спокойно ехать туда, куда их барин направил. Ночью, на одном из полустанков, где мы пропускали встречный состав, услышал я тихие звуки из-под арестантского вагона.

Мгновенный обыск, сопровождаемый выстрелом в воздух, помог обнаружить

две металлические ложки, с помощью которых Еремей и сотоварищи пытался выскрести дыру в дощатой стене вагона, а ведь мне этот передвижной состав сдавать на станции назначения. Как я обнаружил ложки? Так, они были усилены магией и сильно фонили, из-под дощатых нар, куда их закинули мои подопечные.

На мое требование сдать зачинщиков короткая шеренга арестантов ответила угрюмым молчанием.

Да и наплевать. Ещё сутки, и поезд прибудет на конечную станцию имперской железной дороги, а дальше…

Я, все-таки, проспал побег. Еремей и двое мужчин выломали доску в стене и во время отстоя поезда перед конечной станцией «Орлов-Южный» бесследно растворились в утреннем сумраке. Тетки бежать испугались, а на мой вопрос, дружно ответили, что спали, отведя глаза в сторону.

Дав телеграмму через военного коменданта о побеге трех арестованных, я посетил местный отдел таможенного контроля, в котором застал только спящего младшего писаря, остальные служащие таможенного подразделения выехали за город на пикник.

Кроме этих действий я попытался получить сведенья о том, что произошло в Петровске, но все должностные лица, как один, отводили глаза и бормотали, что никаких определенных сведений у них нет и всяческое сношение с княжеством было прервано с момента налета на него банд кочевников с сопредельных территорий. Несмотря на все мои попытки выяснить подробности, ничего у меня не вышло. Люди просто сбегали от меня, сославшись на крайнюю занятость. В то же время я не наблюдал каких-то следов военных приготовлений. Не стояли часовые на каждом углу, не тренировали на пустыре за обветшалыми казармами местное ополчение, семь чиновников не убывали в эвакуацию, все было спокойно и даже сонно.

Сдав писарчуку таможни рапорт о своем прибытии, я вышел на улицу и снял с арестанток мягкие кандалы, что изрядно мешали им быстро передвигаться.

— Слушаем меня внимательно, повторять не буду. За околицей этого поселка начинается территория моего княжества. Что бы вам не говорил Еремей, я не верю, что какие-то кочевники, одним налетом смогли разрушить успешное княжество. До города Покровска надо пройти около сорока верст. Там, и только там, я объявлю вам всем полное прощение и представлю работу с достойным жалованием. Вы можете сбежать прямо сейчас, можете улизнуть по дороге, гоняться за вами не собираюсь, вас, и без этого, найдется кому приволочь в Покровск на веревке. На этом политинформация заканчивается, через двадцать минут я выступаю. Сейчас подходите по одному ко мне, выдам вам по рублю, после чего идете в лавки и закупаетесь продовольствием на пять дней. Кто и что купит — дело ваше, но следующее жалование будет только через пять дней. Если вопросов нет, то время пошло, через час я выступаю.

Через час пришли все шестеро, правда у двоих теток лица и глаза были красные и волосы из-под платков торчали, как будто их за космы таскали, но пришли все и котомки за плечами выглядели. За это время я избавился от ящиков с консервами, сбыв их в две самые большие лавки, оставив себе по ящику тушенки и консервированных фруктов, после чего мой маленький отряд выдвинулся в сторону территории княжества Булатовых.

За околицей Орлова — Южного, в нужном мне направлении, уходила за горизонт тонкая нитка железнодорожных рельс, параллельно которой была проложена обычная проселочная дорога, твердого покрытия не имевшая. Границу имперских земель обозначала небольшая будка с поднятым шлагбаумом и пожилой солдат в заношенной форме, с допотопным ружьем у ноги.

— Служивый, не подскажешь, что там в Покровске слышно? Люди там еще остались? — я протянул солдату пару папирос, которые он с благодарностью принял, одну тут-же, с наслаждением закурил, вторую сунул за ухо.

— А что же людям там не остаться? — рассудительно начал пожилой боец, пару раз затянувшись: — Человек, он, ваше благородие, тварь такая, он в любом месте выжить способен. Известно, из Покровска, почитай каждый день, люди идут. Нам сказали — не препятствовать, вот мы и пропускаем всех, кто оттуда приходит. Почитай, за мою службу за последние десять дней, мужиков триста, с детями и бабами своими, в город прошли.

— И где они все? — я завертел головой, пытаясь разглядеть лагерь беженцев на окраине городка, с рваными палатками, чумазыми ребятишками и раздачей гуманитарных сухарей от местных купцов-меценатов и филантропов.

— Так известно где, ваше благородие, все при деле. Кто на станции работает, так как власти дали задание ее расширить в два раза, а людей работных нет. Кто в мастерские купца Антюхина утроился, кто еще куда. Работы то полно, а людей здесь всегда нехватка…

— А кто-то что-то рассказывал, что там случилось? — с надеждой спросил я.

— Может кто-то что-то и рассказывал… — рассудительно начал солдат: — Но, только не мне. Мое дело на посту стоять, и со всякими штатскими в разговоры не вступать. Вот, с вами можно парой слов перекинуться, потому, как видно, что вы, какой-никакой, а начальник, а с крестьянами и мастеровыми мне разговаривать нельзя. Я им не препятствую и всё, на этом мое дело кончено.

— Угу, понятно. — глубокомысленно пробормотал я, не зная пока, что делать с этой информацией: — Ну спасибо за ответ, солдат, поеду я дальше, таможню надо организовывать.

— Ну это значит, что скоро свидимся, как обратно поедете…

— Это еще почему?

— На таможне никто из бар надолго не задерживается, две-три недели послужат и назад. У кого здоровье слабое оказывается, кто еще по какой причине, но, уезжают оттуда все.

— Ладно служивый, неси службу. — я влез на тарантас и тряхнул вожжами.

Первый признак беды, постигшей княжество обнаружился верст через пять- на рельсах замер небольшой состав, состоящий из паровоза и десятка двухосных открытых полувагона, доверху груженных, припорошенной степной пылью, антрацитом.

Дверь в кабину машиниста имела пару пулевых отверстий, одно из стекол было разбито, а на полу и поручнях лесенки имелись засохшие темные пятна, похожие на кровь.

Я не знаток в чтении следов, да и, уверен, за это время здесь прошел дождик, так что больше ничего о судьбе паровозной бригады и личности, нападавших я выяснить не смог, пули в кабине паровоза не обнаружил, оживить паровую машину,

Чьи органы управления состояли из десятков вентилей и рычагов я тоже не сумею, поэтому моему отряду осталось только пройти мимо, продолжая следовать своим путем.

Ещё верст через пять, когда мои подопечные уже выбились из сил, я разглядел в небольшой лощине, чуть в стороне от железнодорожной ветки, небольшую ферму.

— Заночуем там. — я махнул в сторону большого дома и нескольких, приткнувшихся к нему сараек и направил в том направлении Зорьку.

А вот на ферме ситуация была более –менее понятна. Несколько стрелков обстреливали ее обитателей из луков и ружей, защитники отвечали им тем-же, но смогли защитить только свой дом. Судя по всему, под прикрытием огня, часть нападавших вывела из конюшни несколько лошадей ( я повторюсь, не специалист по следам, пришлось сличать отпечатки копыт на земле и отпечатки ног Зорьки, после чего нападавшие с трофеями ушли на юг, а защитники и обитатели фермы, наскоро погрузив самое ценное имущество в телегу, впряглись в нее и поволокли свой груз на север.

Дом, при сбежавших хозяевах, видимо относился к зажиточным, судя по наличию граммофона и десятка пластинок, в комнатах, носивших следы срочных сборов, осталось белье, одежда, посуда и еще множество предметов крестьянского быта, а в погребе лежал десяток яиц, сыр, масло и копченая баранья нога, висящая под потолком.

Колодца во дворе не было, но протоптанная тропинка привела меня к, бьющему из-под земли, роднику, обложенному камнями, с вырытым в песке, углублением под ведра.

— Слушаем внимательно — останавливаемся пока здесь, возможно на несколько дней. В доме навести порядок, приготовить ужин. Вещами разрешаю пользоваться, но ничего не портить и себе не брать. — я взмахнул руками, испуская из себя ману, отчего все предметы в доме получили метки бытовой магии: — Старшая ты!

Я ткнул пальцем в самую старшую из теток, которую знал, как Зябликову Ефросинью.

По моей команде подведомственный мне контингент двинулся в дом, я же занялся лещадью, благо налетчики и хозяева фермы мелочами, хранившимся в конюшне не заинтересовались, оставив на своих местах щетки, ведра и старое седло.

Я решил не загонять сегодня лошадь, а завтра, с рассветом, преодолеть оставшиеся тридцать верст до Покровска верхом, оставив тарантас с казенным грузом и теток-арестанток здесь, так как непривычные к длительным переходам, они, на четверти пути уже выбились из сил и еле переставляли ноги.

С мытьем Зорьки и восстановлением старой уздечки с потертым седлом я провозился до темноты, благо моток дратвы и цыганскую нить я в доме нашел. В дом я вернулся уже по темноте и был приятно удивлен. В горнице царила чистота, на столе стоял, обмотанный полотенцем, чугунок каши и мясом, и кувшин с каким-то киселем, а также отмытая добела миска с ложкой и кружка. Подопечные мои расползлись, от греха подальше, по углам, а, в единственной спальне, отделенной от горницы дощатой дверью, лежали мои мешки и горела свеча у расстеленной кровати.

Я пожал плечами, поужинал, после чего улегся на кровать и задул свечу. Ночного нападения я не опасался — Пират с Принцессой уже освоились во дворе, и вряд ли подпустили бы к ферме чужого, а от нападения теток я защитился, наложив магический засов на, солидной толщины дверь.

И стоило голове коснуться подушки…