Глава 23

Глава двадцать третья.

— Скажите, полковник, ну ладно, я, выродок и выблядок… хотя за эти слова вы еще ответите. — я улыбнулся и ближник братца вздрогнул: — А вот почему у вас, дворянина голубых кровей, за которым… сколько там поколений благородных предков? Не хотите отвечать? Ну, в принципе, это неважно, ваш род всё равно сегодня, вероятно, прервется, но скажите мне, полковник, почему на вас магические амулеты так собраны, как будто вас две комнаты в «общаге» на «свиданку» с «центровой» барышней собирали?

— Я твоего мужицкого языка не…- я покачнулся с носка на пятку, и полковник проглотил конец фразы, понимая, что окончание его поганых слов я вколочу ему в глотку вместе с зубами.

— Хорошо. — миролюбиво продолжил я: — Скажи, почему у тебя магические амулеты так подобраны, как будто ты их в сорочьем гнезде нашел? Тут одно кольцо хитрая птица украла, в другом месте браслетик умыкнула… Ни вкуса, ни чувства стиля…

Полковник отвел глаза, а у меня перед глазами встала картинка из какого-то старого фильма, как разведгруппа отдает бойцу, что остается их прикрывать, патроны, гранаты, кто чем богат…

— Понятно. — теперь я улыбался очень искренне: — Капище вы отдали врагу на поругание, и боги от вас отвернулись, а артефактора хорошего у вас нет, и тебе отдали магические источники, которые еще заряжены, у кого что было.

Я ненадолго задумался.

— Вставай полковник, допрос окончен. — я разрезал военному, стягивающие его запястья за спиной, путы и помог ему подняться.

— А мои люди? — парламентер, морщась растирая руки, кивнул в сторону барабанщика и унтера, что сидели метрах в двадцати, под охраной моих полицейских.

— Они здесь останутся, в конце концов, они же не виноваты, что их начальники — редкостные дебилы…

— Ты пользуешься тем, что я…

— Ты вызови меня на дуэль, я же, только-что, оскорбил тебя и твоего господина! Или ты, боевой маг-огневик, боишься какого-то выродка, что только что закончил бабий факультет? Стыдись, полковник!

— У меня нет оружия…

— Боевой маг –огневик, сам по себе, является оружием. — наставительно напомнил я: — Это изречение на входе в боевой факультет магической академии висит, не помню, правда, кто это сказал. А шпага твоя вон, у твоих ног лежит, поднимай ее и готовься. Как будешь готов к бою, скажи.

Полковник помолчал, морщась, то ли от боли в затекших руках, то ли от нежелания драться, отошел на меня на дистанцию шагов в пятьдесят, задумчиво походил из края в край, по всей ширине улицы, после чего крикнул, что он готов и, без промедления кинул в меня огненный шар, от которого я, с трудом, увернулся, и сразу за ним еще один, который принял мой магический щит. Моей ошибкой было начинать поединок на узкой улице, с ограниченным пространством для маневра, но другого выхода не было. Проводить поединок на рыночной площади стало бы еще большей глупостью. Там бы я мог бегать вправо-влево, но, не факт, что в нашу дуэль бы не включились орудия с крепостных башен. Третий огненный шар выпустить в меня полковник не успел — револьверные пули, выпущенные с близкого расстояния (а я все время двигался к своему противнику) сбивали концентрацию княжеского вояки.

На середине барабана второго револьвера магическая защита полковника схлопнулась, огоньки маны на многочисленных, но разномастных колечках и браслетиках погасли. Офицер замер, неотрывно глядя в стволы моего двуствольного монстра. Шпагой полковник даже не пытался воспользоваться — на дистанции в пять метров она безнадежно проигрывала огнестрельному оружию. Внутренние магические каналы полковника потускнели — чтобы создать магический щит запаса манны явно не хватало, а последним файерболлом, максимум, он мог меня обжечь.

— Стреляй, не тяни. — потребовал тот.

— Обязательно выстрелю, но попозже. — пистолет я не опускал: — Сейчас ты вернешься в крепость и скажешь всем, что если до девяти утра крепость не поднимет белый флаг и не сдастся на мою милость, то я приду и убью всех, кто будет находиться за ее стенами, как злостных мятежников и отступников от вассальной клятвы…

— Наш государь — принявший княжество по праву наследия Димитрий Александрович, князь Булатов.

— Ваш Димка просто псих! Другого объяснения его поступкам я дать не могу. — не выдержал и возмущенно фыркнул: — Кто, в здравом уме, запрётся в крепости, при полном отсутствии врагов, да еще начнет обстреливать свой город и убивать своих же подданных, которые пытались вынести с площади тела князя и княгини, его же родителей? Или ваш придурошный правитель хотел, чтобы тела наших родителей гнили, непогребёнными, на рыночной площади, как эти несчастные лошади? Да самые последние бедняки города повели себя как герои, в отличие от вас, трусов и подонков! Они город от степняков отбили, князя и княгиню вытащили и похоронили, как смогли, но предали земле и не подвергли позором, а вы что делали все это время?

— Тебе, при твоем сомнительном происхождении и образовании очень тяжело понять и принять истину… — опасливо поглядывая на револьвер, начал полковник: — По данным разведки, на княжескую карету напали и бросили бомбу колдуны-невидимки из племени гуркхов, что служат британцам в батальоне Насири. Единственным способом укрыться от них — запереть ворота и стрелять на всякий шорох.

И, самое главное, говоря этот бред, полковник, который, как я понимаю, считал себя первостатейным военным специалистом, выглядел совершенно серьезным. Ну вот как таких убивать, если они искренни в своих заблуждениях? Я мог бы долго дискутировать с этим напыщенным индюком, приводить разумные доводы, выстраивать логические цепочки, но не видел в этом смысла — даже самые убойные мои аргументы наткнуться на «убойный» ответ, что я шпак, выблядок, баба и так далее, поэтому даже не заслуживаю, чтобы со мной разговаривали.

— Я тебе, полковник, не буду рассказывать, что для того, чтобы устроить покушение на семью правителя, не надо, под покровом невидимости подкрадываться, сквозь толпу людей, к карете, и кидать бомбу. Достаточно было ночью мину заложить, да глиной ее засыпать сверху, и днем взорвать, когда карета поближе подъехала. А вашей разведке надо было не сказочные истории из пальца высасывать, а реально работой заниматься. Ладно, все равно, ты меня не слышишь. Иди в крепость и передай, что тот, кто до девяти утра из крепости не выйдет без оружия, то умрет. Я войду в крепость и убью всех, кого там увижу…

— У нас пушки!

— Да плевать я хотел на ваши пушки. Войду в мертвую, для пушек, зону, взорву брешь в башне, а потом просто перестреляю всех, кого найду в крепости. В меня вчера заряд картечи попал из ваших хваленых пушек, а я, как видишь, живой и здоровый, и количество магической энергии у меня меньше не стало. — я ткнул пальцем в свои камни на кольцах, наполненных внутренним светом магического заряда: — Иди, полковник, не доводи до греха, а то мне тебя так убить хочется, что я просто могу не утерпеть. И еще — не считайте себя самыми умными и не пытайтесь завтра благородно выпустить из крепости женщин, детей и всяких других иждивенцев. Сразу предупреждаю — я с ними возиться не буду. Максимум, что смогу сделать — дать напиться вволю из колонки и вперед, дорога в Империю там, на севере, надо всего лишь пройти под солнцем, всего лишь, тридцать верст.

— Но это же убийство! Женщины и дети не дойдут! — полковник кипел от возмущения.

— Да мне плевать, это ваш выбор. Выходите из крепости со своими семьями и идите вместе с ними в Империю — прекрасно дойдете, понесете запасы и будете охранять детей и женщин в дороге. За два дня дойдете. Все, иди, не задерживаю тебя.

— Да, полковник! — крикнул я в удаляющуюся спину парламентера: — Через двадцать минут я пущу в крепость воду на двадцать минут ровно. Как вы ею распорядитесь — это ваше дело, и это единственная милость, которую я вам всем, придуркам, оказываю. Больше воды не будет. Теперь иди.

Оглядываясь, бывший парламентер, быстро двинулся в сторону воротной башни, где его сразу впустили в ворота, а, после этого, в крепости началась беготня и суета.

Через двадцать минут я открыл задвижки на водопроводной трубе, что шла в крепость и держал ее открытой ровно пятнадцать минут, после чего вновь перекрыл воду, замаскировав люк подземного водовода пылью и мусором. Я не боялся, что защитники крепости найдут это место и обеспечат себя запасами воды. План водовода, с привязкой к улицам и домам, я нашел в кабинете городского управителя, и я сомневаюсь, что такой же план имелся в княжеской цитадели — слишком напыщенны были местные дворяне, чтобы заниматься такими низменными вопросами, и слишком долго Покровск был в полной безопасности, чтобы кто-то из руководства княжества посчитал, что снабжение города водой может повлиять на обороноспособность. Легкие победы не всегда идут на пользу.

Оставив одного из полицейских наблюдать за станом противника, я с пленными пошел осмотреть тела подстреленных членов штурмовой группы. К моему удивлению, один солдат и офицер, молоденький прапорщик, были живы, причем офицер довольно бодро полз в сторону крепости.

Загрузив живых и мертвых сторонников моего брата в телегу, мы двинулись к дому управителя, вернее, теперь моей резиденции.

Не знаю, насколько тут помогла Макоша, но все раненые были живы, правда, не знаю, надолго ли.Возиться с кипячением бинтов я не хотел, поэтому просто надевал лечебный браслет на запястье каждому раненому на десять минут, в порядке очередности, надеясь, что этот артефакт справиться с самыми опасными последствиями ранений.

Мне крайне не хватало людей, чтобы начать делать хоть что-то по восстановлению жизни в Покровске. Из трех служивых один постоянно наблюдал за крепостью, дабы незамедлительно предупредить меня о вылазке, один охранял пленных, третий полицейский постоянно находился в водонапорной башне, так как в условиях жаркой погоды, она становилась стратегической точкой и, фактически, ключами от города. Уничтожь башню и артезианскую скважину под ней, и город не выживет.

Но долго так продолжаться не может — в крепости находятся несколько сотен людей с запасами негодной для питья воды. И моя гуманитарная акция была продиктована не моим гуманизмом, а банальной необходимостью дать осажденным тот минимум влаги, который удержит их за стенами твердыни до утра, убережет меня от отчаянных ночных боев с обезумевшими от жажды людьми. Сейчас осажденные получили по паре стаканов воды, немного утолив свою жажду и получив возможность спокойно дожить до утра…

А вот мне пора собираться. Уверен, что до рассвета ничего не произойдет, а после того, как солнце поднимется над горизонтом, все и начнется…

Вот только я не понимаю, что начнется и что мне делать. Привлекать кого-то из доверившихся мне людей к атаке на крепостные валы при таком соотношении сил, я считаю бесчестным… Вот, местная зараза пристала — «честь, бесчестье», тьфу на них, и не потому, что я считаю эти понятия пережитком. Напротив, но только в этом мире оценку благородности поступка дают лица, относящие себя к благородному сословию, и эти оценки больно уж вольные.

Стрелять в младшего княжича, сына своего покойного суверена, из орудий бесчестным и варварским никто, из засевших в крепости, не посчитал, а если я пойду в свою самоубийственную атаку не в девять часов утра, а, к примеру, ночью, то все дружно заявят, что считают мои действия низкими, грязными и преподлыми.

Ладно, некогда терзаться и страдать по поводу грядущего массового убийства, все равно, эти люди мне не нужны. Они предали присягу, предали людей, которые на них надеялись, предали княжество и вообще, мешают мне начать хоть что-то делать. Сейчас заряжу все свои карамультуки, подзаряжу амулеты, получу благословение у богов покровителей и пойду убивать подданных своего княжества.

Вот, в таком душевном раздрае я и пришел в вечерних сумерках за забор капища. К тому времени пленные, все девять человек, были препровождены в одну из камер подвала дома градоначальника, в котором хранилась картошка и прочие овощи. Кинув им несколько старых одеял и поставив два ведра, одно из которых было с водой, я посчитал, что минимальные требования по содержанию военнопленных и заключенных мной соблюдены, а завтра их отсюда освободят, или я, или ликующие победители из числа сторонников моего брата, в конце концов, я не для себя лично стараюсь, а для населения всего княжество.

Я прошёл за защитные бревна частокола и встал на колено перед ликом грозного Перуна, положил на сакральный камень две шпаги, снятые мною сегодня с офицеров и склонил голову, чтобы погрузиться в самую искреннюю в моей жизни молитву.

— Отец мой, Перун! Ты есть мой Бог, Бог моего рода. Возьми меня под свою опеку. Пусть никто и ничто не мешает мне сегодня воздать по справедливости проклятым мятежникам, что переступили…

— Отгадай кто? — мягкие прохладные пальчики коснулись моих зажмуренных век.

— Э? — переход от страстной молитвы о одарении меня победой к… я даже не знаю, как это назвать, но, кажется, я догадался, кто так бесцеремонно осмелился прервать мое обращение к богу.

— Э, Макоша? — я встал на ноги и, отступив в сторону на шаг, низко склонился перед богиней, что стояла передо мной в образе худенькой девочки -подростка, в зеленом, вышитом, сарафане, с густым венком в льняных волосах.

— Мог бы сразу и не отгадывать, а то так не интересно. — богиня погрозила мне тонким пальчиком: — Сказал бы, к примеру, Вера или Дарина, а потом лишь меня угадал.

— Э, в следующий раз так и сделаю, обязательно. — пробормотал я. Я не мог поймать нить разговора, не понимал, о чем разговаривать с моей покровительницей, ведь я только настроился вымолить победу у сурового Перуна.

— Вот, о следующем разе я и хотела поговорить. — тут-же подхватила мою фразу богиня: — Я хочу, чтобы после вашей встречи твой брат Димитрий был жив, и вообще, люди, которые сейчас сидят в княжеской крепости должны остаться живы.

— Прости меня за дерзость, богиня… — я уже пришел в себя и даже немного разозлился: — Но, если все эти люди останутся живы, тогда умру я, а мне этого хотелось бы избежать. Я тут не вижу иного развития событий, или я их, что будет великим чудом, или они меня.

— И они, ты знаешь, даже не разговаривают особо — сразу из пушек стреляют, а это очень больно. — решил добавить драматизма и трагизма я.

— А я знаю. — передразнила меня «девчушка»: — Ведь это я тебя, давеча, посланцу Мары не отдала. А сейчас я тебе говорю — хватит смертей! Не вздумай убивать этих людей, а особенно брата своего — Димитрия, иначе сам ты после этого долго не проживешь…

— Но, богиня!

— Вот именно — богиня! — рявкнула моя собеседница, в облике которой уже ничего не осталось от хрупкой девочки — подростка: — И я не даю тебе испытания не по силам.

Богиня сердито крутанулась на месте, чуть не выбив мне глаза кончиком своей тяжелой косы, которая заканчивалась… сильно ниже талии и исчезла, напоследок грозно погрозив мне пальцем, а я, в полнейшем недоумении, так и сел рядом с сакральным камнем, пытаясь понять, что мне теперь делать.

Исходя из ультиматума богини, завтра мне стоит идти налегке, взяв с собой не мои грозные револьверы, а оливковую ветвь или голубиную тушку, в знак мирных намерений. Или подтащить к воротам крепости два ведра воды, авось, сразу не убьют, чтобы вода не расплескалась. Я не знал, что дальше делать и впал в полнейшую прострацию, из которой вышел, осознав, что я сижу на жертвенном камне, задом к грозным ликам богов –покровителей и рисую кончиком трофейной шпаги схему крепости, в десятый раз, безуспешно пытаясь понять, как мне проникнуть в крепость, найти князя Димитрия Александровича и захватить его в заложники, принудив гарнизон его сторонников сложить оружие.

— Прощение просим. — я вскочил со священного камня, отряхнул его, сам отряхнулся и неловко поклонился: — Ну, не выходит у Данилы-мастера каменный цветок!