Глава 8

Даша сидела передо мной и ждала, что я скажу. А я понял, что молчу уже несколько минут. И что решение нужно принимать сейчас.

Я не смогу убрать всё это за один приём. Но всё-таки я должен попытаться, пусть за два, три, четыре приёма.

— Даша, — сказал я. — Давайте начистоту.

— Давайте, — она подняла на меня глаза. — Что-то с ребёнком, да? И с этим ничего нельзя сделать?

— Официальная медицина сейчас может только наблюдать. Биохимический анализ крови, потом генетик в Саратове. Это правильный путь, единственно верный.

— Но?

— Но всё это время мы просто ждём. А я так не люблю. У меня есть своя методика. Поддерживающая терапия. Травы, витамины, микроэлементы. Чтобы поддержать плод. Давайте пройдём в мой кабинет.

Даша послушно пошла за мной. Я взял бланк и начал писать свои рекомендации. Фолиевая кислота, повышенная дозировка. Магний с витамином В шесть. Комплекс группы В. Сборы из моей лавки.

— Нужно прийти через три дня, чтобы я посмотрел вас, — сказал я. — Сможете?

Она кивнула. Странно, конечно, что об этом просит терапевт. Обычно беременность ведут гинекологи. Но почему-то она со мной не спорила.

— А это точно не повредит? — всё-таки спросила Даша.

— Не повредит. Ничего сильнодействующего я не назначаю.

Она положила руку на живот. Совсем плоский пока, срок маленький.

— Мне бабушка тоже травы заваривала, — сказала она. — Когда я болела.

— Значит, привычно будет.

Я взял её запястье, чтобы посчитать пульс.

А сам принялся вливать в неё прану. И сразу же почувствовал, насколько это непросто. Обычно прана легко воздействовала на нужный участок. А здесь я требовал сам от себя практически невозможного.

Я брал одну линию деления и осторожно её подправлял. Потом следующую. Потом ещё. Прана уходила чудовищными порциями. Я почувствовал это на третьей минуте.

Спину прошиб пот. Рубашка прилипла между лопатками.

Ещё немного, ещё несколько линий.

В глазах потемнело по краям. Так, на сегодня хватит.

— Через три дня придёте, посмотрю, как работает поддерживающая терапия, — слабо улыбнулся я. — И не нервничайте, для ребёнка это вредно. Всё будет хорошо.

Даша кивнула и скрылась за дверью. А я без сил опустился на стул. Ноги были ватные, руки дрожали. Я отдал почти весь свой запас праны, и при этом таких сеансов предстояло ещё много.

Но я не сдамся. Я единственный, кто может помочь ребёнку Даши. Он не заслужил такого, поэтому я буду бороться до конца.

Голос говорил мне, что борьба с заводом — это плата за мою вторую жизнь. Но даже если бы это была первая жизнь, я всё равно помогал бы людям. Потому что так для меня было правильно.

Я заварил себе сбор трав, которым поднимал уровень праны, и немного пришёл в себя. Потом отвёл обычный приём.

Вечером я отправился в стационар, сегодня было моё дежурство. Давненько я их не брал со всей своей загруженностью, но сегодня Агишева лично меня попросила.

Сама она нашлась в ординаторской, пила чай. Выглядела довольно замученной, тёмные круги под глазами, бледная.

— Устали? — спросил я.

— Устала, — неожиданно сказала она. — Не физически, морально устала. Я в этой больнице с восемьдесят девятого года, Александр Александрович.

Она отпила чай.

— Я помню девяностые. Когда ничего не было. Зарплату не платили по четыре месяца. Шприцы кипятили. В девяносто третьем у нас кончился физраствор. Вообще весь.

— И что вы делали?

— Делали сами, — сказала Агишева. — Дистиллят и соль, на весах. Я до сих пор помню пропорцию. Я думала, что прошла через всё. Что меня уже ничем не удивишь. А теперь этот завод. И это другое, понимаете?

— Понимаю, — кивнул я.

— Ничего вы не понимаете, — она покачала головой. — Тогда была нищета. Нищету видно. С ней ясно, что делать, надо просто выкручиваться. А сейчас нас травят. И травят те, кто здоровается со мной в администрации за руку.

Агишева снова немного помолчала.

— Я смотрю на молодых, — сказала она. — На вашего Тимура. На девочку эту, Алину. На будущую смену нам. И думаю, а выдержат ли они. Мы выдержали, но мы были другими.

— Выдержат, — сказал я. — Потому что у них есть вы. Вы научили Тимура не бояться работать руками. Вы научили Алину не бояться документов.

— Это мелочи, — махнула она рукой.

— Это не мелочи. Тимур две недели назад вену найти боялся, руки тряслись.

— Тряслись, — согласилась Агишева.

— А позавчера докладывал мне про капельницу. И глаза горели.

Мы посидели молча.

— Татьяна Тимофеевна, а что вас больше всего тревожит? — спросил я. — Если честно.

Она ответила сразу. Видно, думала об этом давно.

— То, что будет потом, после закрытия завода. Завод закроют, я в это верю. Вы своё дело сделаете. В вас я вообще ни на минуту не сомневаюсь, но вы такой один. А что дальше? Диоксины никуда не денутся. Они в грунте на тридцать лет останутся, в донных отложениях.

Про диоксины она была уже в курсе, потому что я аккуратно рассказал это терапевтам. По-другому было никак.

Я кивнул.

— Значит, будут больные, — сказала Агишева. — Через пять лет, через десять. Онкология, эндокринология, дети с пороками.

Я подумал про Дашу и промолчал.

— Нам нужен регистр, — сказал я. — Список всех, кто живёт в радиусе трёх километров от завода. Поимённо, с адресами.

— И что с ним делать?

— Диспансеризация раз в год. Не формальная, а настоящая. Кровь, печёночные пробы, щитовидка. Женщинам осмотр обязательно.

— Это большая работа.

— Огромная, — согласился я. — Но если начать сейчас, через пять лет у нас будет динамика. Мы будем ловить на ранней стадии.

Агишева помолчала.

— Кречетов ставок не даст.

— Ставок и не надо. Надо переставить приоритеты в том, что уже есть.

— Тогда собирайте бумаги, — сказала она. — Я подпишу.

— Но справятся ли со всем этим молодые врачи?

— Справятся, — ответил я. — Тут по-другому никак. А вы на своём примере можете показать им, как справляться с трудностями.

Она улыбнулась.

— Хорошо, — кивнула Агишева. — Я покажу.

Она встала, начала собираться домой.

— Спасибо, — в дверях сказала она. — С вами всегда очень легко разговаривать.

Она ушла, я остался в ординаторской один. Вообще-то Агишева поднимала серьёзную тему, о которой я думал и сам. Отдалённые последствия от диоксинов. Я мог всё это исправить, с помощью праны.

Но потребует это всех моих сил.

Однако останавливаться я не был намерен.

Началось дежурство, по стандартной схеме. Обход, пациенты в приёмном отделении. В половине одиннадцатого привезли мужчину пятидесяти восьми лет.

Фельдшер описала жалобы. С утра у того ослабла рука, к вечеру, по словам жены пациента, добавилась нога. Я подошёл к мужчине.

— Как вас зовут?

— Виктор Павлович, — ответил он.

Речь смазанная, угол рта справа опущен. Классика инсульта.

Только вот кое-что не сходилось.

— Виктор Павлович, вы можете улыбнуться?

Он улыбнулся. Правая сторона отстала, но не сильно.

— Поднимите обе руки перед собой. Ладонями вверх. Закройте глаза.

Он поднял. Правая рука опустилась вниз через восемь секунд. Проба Барре положительная.

Я взял молоточек, проверил рефлексы. Справа оживлены, слева норма.

— Виктор Павлович, когда всё началось? Точно вспомните.

— Утром. Я чайник брал, а он из руки вывалился.

— А потом?

— А потом весь день так. К обеду хуже стало.

Вот оно. Классический инсульт бьёт мгновенно. Человек говорит и падает на полуслове.

А тут шло нарастание в течение дня, ступенями.

— Давление меряли?

— Сто девяносто на сто десять, — ответила фельдшер. — Постоянно ничего не принимает.

— Голова же не болела, — буркнул Виктор Павлович. — Чего пить-то?

Знакомая песня. Слышу её по три раза в неделю.

Картина складывалась. Лакунарный инфаркт. Гипертоник со стажем, мелкие сосуды забиты.

Могла быть и транзиторная атака, но за день симптомы не ушли. Значит, инфаркт.

— Оформляем госпитализацию, — сказал я медсестре. — И вызывайте Лысову, это её случай.

Пациента повезли на КТ, фельдшер уехала, я сел писать своё заключение. Спустилась Лысова, я доложил ей про пациента. Заключение КТ подтвердило мои догадки — ишемический инсульт.

Я влил в него совсем немного праны, ещё не успел полностью восстановиться.

— Антиагреганты, статины, давление снижаем плавно, — перечислила Лысова.

— Верно, — кивнул я. — Резко нельзя, зону вокруг очага угробим.

Она сделала назначения и оформила бумаги для госпитализации пациента в неврологию. Я помог довести пациента, расположить в палате.

— Александр Александрович, — сказала Лысова, задержав меня в коридоре. — У меня хорошая новость.

— Слушаю.

— Реабилитационное отделение открывают в следующем месяце.

Как мало в последнее время хороших новостей, и как сильно они радовали.

— Поздравляю!

— Я команду собрала, — она заулыбалась. — Точнее, Кречетов помог, но всё же. Ещё один массажист помимо меня, логопед из школы, на полставки. И инструктор ЛФК.

Как Кречетов вообще всё успевает? Молодец!

— Это большое дело.

Я посмотрел на дверь палаты, куда мы только что завезли Виктора Павловича. Он может попасть на реабилитацию, и улучшить качество дальнейшей жизни.

— Это всё вы, — сказала Лысова. — Если бы не вы, я бы в жизни этим не занялась! Спасибо вам.

— Спасибо скажете, когда первого на ноги поставите, — улыбнулся я.

Лысова ушла работать, я вернулся в ординаторскую. И ко мне заглянул Никифоров.

— Не спишь?

— Нет, — развёл я руками. — Только что вот пациента принимал. А ты чего?

Он сел на диван и вздохнул.

— Сань, у меня проблема, — сказал он. — Или не проблема. Я не знаю, как это назвать.

Ёлки-иголки.

— Ну рассказывай.

— Мы с Ликой встречаться начали, и всё хорошо. Реально хорошо. Лучше, чем было когда-либо.

— Пока что не вижу проблемы, — заметил я.

Никифоров помолчал.

— Она меня спросила в субботу. Вижу ли я нас вместе через год.

— А ты?

— А я замялся, — он поморщился. — Секунд на пять завис. Она заметила это, разумеется.

Я вздохнул.

— В чём проблема?

— Я испугался, — он посмотрел на меня. — Что с ней всё пойдёт не так. Что вообще всё как-то не так. Что я с ней только чтобы забыть Майю.

— Тоха, — сказал я. — Анжелика это не Майя. Майя тебя держала, пока ей было удобно. А Анжелике ты сразу понравился. Она видела тебя в дурацких пижамных штанах, когда ты вытаскивал её из канализационного люка. И она всё равно с тобой.

— Ну да.

— Вы оба врачи, у вас много общего, — продолжил я. — Вы делаете друг друга лучше. И если всё это не поводы быть вместе, то я не знаю, какой тебе нужен знак.

— А зачем спрашивать про год?

— Затем, что ей страшно тоже, — сказал я. — Она спрашивает, потому что ты ей нужен в этом самом будущем. Она хочет быть с тобой.

Тоха потёр лицо руками.

— Я как-то с этой стороны не смотрел.

— Ты вообще редко смотришь со стороны, — усмехнулся я. — Она ради тебя пробежки начала вскоре после сломанной ноги. Так что кончай уже страдать фигнёй.

— Обидно, но верно, — он решительно встал. — Я всё понял. Спасибо, Саня!

И он вышел из ординаторской. Ох, за что мне всё это?

Утром после дежурства я по своей традиции отправился в столовую. Омлет, чай, бутерброд с сыром. И Савинов.

— Саш! — он замахал рукой. — Иди сюда!

Я сел напротив него.

— У тебя лицо, как будто ты в лотерею выиграл.

— Лучше! — Савинов подался вперёд. — Мы это… с Маринкой… Уже несколько ночей… ну, ты понимаешь.

Я застонал и отправил в рот кусок омлета.

— Я рад за вас, но дай мне поесть!

— Саня, это же благодаря тебе! Маринка довольная такая… Да и я тоже доволен! Сань, ты мне жизнь наладил!

— Да рад я, рад, — вздохнул я. — Ярик, пожалуйста, я всю ночь не спал…

— Молчу-молчу!

Молчать у него получалось недолго, и весь завтрак я выслушивал благодарности вперемешку с ненужными мне подробностями. А потом мне позвонил Чердак и попросил зайти к Савчук, потому что «она сидит и ревёт, а я не знаю чё делать».

Ну и утречко…

Савчук уже не плакала, но выглядела расстроенной.

— Что случилось, Елизавета Михайловна? — сел я напротив неё.

— Я толстая, — выдохнула она. — Свадьба уже через десять дней, а я толстая! В боках раздалась, лицо круглое стало. Что это такое, не невеста, а шарик! Колобок!

— Елизавета Михайловна, вы беременная, — сказал я. — Это две большие разницы.

Она опустила глаза.

— Одно другому не мешает.

— Мешает. Ваше тело меняется из-за того, что вы беременны. И этому надо радоваться, а не расстраиваться. Любая беременность делает женщину ещё красивее.

— Я вчера в зеркало полчаса смотрела.

— Зря потратили полчаса. Лучше бы поспали.

Она фыркнула.

— А если в платье не влезу?

— То Чердак женится на вас в любом платье, хоть в халате. Так что переставайте расстраиваться.

Савчук помолчала, потом улыбнулась.

— Спасибо, — кивнула она. — Вы правы… Вы всегда знаете, что сказать.

Я кивнул, мы еще немного поговорили, и потом отправился к себе в кабинет. Начал вести обычный приём.

В десять утра мне позвонил Сергей Викторович.

— Александр Александрович, доброе утро, — проговорил он. — Готово заключение из Москвы. Официальное, подписанное, с печатями.

Я даже со стула приподнялся.

— Диоксины?

— Подтверждены, — сказал инспектор. — Точные цифры. Профиль конгенеров расписан. Происхождение термическое, это продукт сжигания хлорорганики.

— Превышения большие?

— По одной точке в четыреста раз, — ответил Сергей Викторович. — По донным отложениям меньше, но там накопление за годы. Пакет ушёл в Следственный комитет.

Я помолчал пару секунд.

— Сергей Викторович, — сказал я. — Это победа?

— Это переломный момент, — ответил он. — До победы ещё далеко, но да. Отвертеться они уже не смогут. Но панику они развели. Мне ночью уже звонили с угрозами. Я не отступлю, за меня не переживайте. Мне пятьдесят четыре, я своё отбоялся. Но вы главный свидетель. Вы тот, с кого всё началось.

— Я под подпиской о невыезде, — напомнил я. — Меня и так атакуют со всех сторон.

— Вот именно, — сказал Сергей Викторович. — А могут атаковать сильнее. Будьте предельно осторожны.

— Хорошо.

Он положил трубку.

Это было похоже на финал. Заключение есть, завод должны закрыть. Только вот Голос предупреждал меня, что всё не так просто.

И что это значило, я пока что не знал.

После разговора с Сергеем Викторовичем я продолжил приём. Обычные пациенты, рутина.

В половине двенадцатого в дверь заглянула Алина.

— Александр Александрович, можно? Мне посоветоваться нужно.

— Заходи, — маленький перерыв будет весьма кстати. — Что такое?

Она села на стул.

— Я анкеты исправила, — сказала она. — Все. И остальные проверила, там ещё две ошибки нашла.

— Молодец.

— Я не за этим пришла, — она замялась. — Александр Александрович, а как понять, что твоё?

— В смысле?

— Направление, — она развела руками. — Мне в гинекологии вчера очень понравилось. Иванова меня к УЗИ пустила посмотреть, да и вообще интересное направление!

— Это же хорошо.

— Хорошо. Только я в терапии была, и мне тоже нравилось. И в приёмном покое понравилось. И в профилактике. И в инфекции. Мне всё нравится. А это же ненормально!

Я усмехнулся. Вот проблемы у человека.

— Абсолютно нормально, — сказал я. — На третьем курсе иначе и не бывает.

— Остальные вон решили уже для себя, — продолжила Алина. — Максим хочет в хирургию, Тимур в терапию.

— Максим передумает ещё раза три, — отозвался я. — А ты слишком рано распереживалась. Ты выбираешь по интересу, думаешь, что раз интересно — значит это твоё. Но интересно бывает везде, где направление покажут с хорошей стороны.

Алина похлопала глазами.

— Иванова показала УЗИ. Это красиво, мило, трогательно. А ты представь ту же гинекологию в четыре утра. Кровотечение, женщина в шоке, и ты третий час на ногах.

Она поёжилась.

— Вот это и есть вопрос, — сказал я. — Не что тебе нравится. А что ты готова делать в плохой день.

— И как это узнать?

— Только руками. Никак иначе.

Я взял листок и начал писать.

— До конца практики ты сможешь это определить. Успеешь поработать в трёх местах, гинекология, неврология, а потом скорая.

— На скорой? — Алина округлила глаза.

— На скорой, — кивнул я. — Там увидишь себя в панике, это полезно.

Она нервно засмеялась.

— А если я в панике опозорюсь?

— Значит, узнаешь о себе кое-что важное. Лучше на третьем курсе, чем на седьмом году работы.

Я протянул ей листок.

— Следи, от какой работы устаёшь меньше всего. Какой пациент тебя не раздражает. И что ты делаешь, когда никто не смотрит. На практике всегда есть свободные полчаса. Кто-то идёт в буфет, кто-то в телефон. А кто-то тащится смотреть перевязку.

Девушка посмотрела на записи.

— А если я так и не пойму?

— Тогда пойдёшь в терапию, — улыбнулся я. — Это универсальное направление. Из терапии потом можно уйти куда угодно.

— А вы поэтому пошли?

Я задумался на секунду.

— Наверное, да, — кивнул я. — Мне нравится быть универсальным врачом. И ещё, Алина, ты можешь ошибиться, в этом нет ничего страшного. Страшнее не пробовать, чем пробовать и ошибаться.

— Спасибо, Александр Александрович, — улыбнулась Алина. — Всё поняла.

— И записывай каждый вечер, что чувствовала в конце смены. Не что видела, а что чувствовала. Через месяц перечитаешь и удивишься. И ответ придёт к тебе сам.

Она вышла, я продолжил приём.

А после приёма мне позвонил Михаил Борисович.

— Александр Александрович, — сказал адвокат. — Плохие новости.

Как быстро, ещё пару часов назад были хорошие!

— Что случилось? — спросил я.

— Кто-то в следственном управлении работает на завод. Им уже известно о заключении.

— Откуда вы это выяснили?

— Завод подал экстренное ходатайство о прекращении производства по административному делу. С приложением собственной экспертизы.

— У них есть экспертиза?

— Есть, — сказал Михаил Борисович. — Заказали в частной лаборатории. Заключение на сорок листов.

— И что там?

— Там написано, что обнаруженные диоксины имеют природное происхождение.

Повисла пауза. Я не сразу осмыслил то, что сказал юрист.

В каком смысле природное⁈ Это же перечёркивает заключение из Москвы полностью!