Глава 14

Амина звонко рассмеялась, запрокинув голову назад, так, что тонкая линия шеи на миг открылась под светом лампы. Смех сорвался с её губ легко, будто вырвался изнутри, из глубины души, где долго копилось напряжение, тоска, страх — и наконец прорвало. Она раскинула руки на спинке дивана, тяжело выдохнула, закатив глаза, и еще раз хихикнула, словно не могла остановиться.

Евгений стоял у мини-бара, держа в руке бутылку виски и бокалы. Он не мог отвести от неё взгляда. Её живость, эти легкие, пьяные жесты, разбросанные волосы, румянец на скулах — все в ней сейчас напоминало ту девчонку, которая с безумной уверенностью когда-то играла на скрипке в подземке, ловя взгляды прохожих, а потом смеялась и убегала от полицейских. Она была живая, настоящая, и в этот момент — абсолютно его.

Амина хлопнула себя по коленке и, смеясь, махнула рукой:

— Ну ты представляешь, Жень? Утро. Я еще в пижаме, сонная, как улитка, а тут влетает Вероника Павловна! И орет: «Почему внук голодный?! Почему никто меня не встречает?!» — она передразнила надменный голос свекрови, кривясь, будто от вкуса лимона. — А я такая… просто хочу кофе, тишины и пятнадцать минут покоя!

Женя улыбнулся краем губ и молча протянул ей бокал. Амина взяла его двумя руками, как кружку с чаем, отпила и нахмурилась.

— А потом, — голос её стал тише, — я поняла, что это всё не только про неё. Это про меня. Про то, как я… куда-то исчезла. Понимаешь?

Она посмотрела на него, и в её глазах было не только опьянение — в них было осознание, растерянность, даже паника.

— Я была рок-скрипачкой. Я жила так, как хотела. А теперь я… домохозяйка. Посуду перемыла, стирку развесила, полы помыла, окна отмыла. Всё. День прошёл. Как будто я растворилась в быту, в чужих желаниях.

Она встала, заходила по комнате, потом обернулась, махнула рукой:

— И вроде бы Виталий… не плохой. Он не бьёт, не орёт, деньги приносит. Цветы иногда дарит. Но! — она резко остановилась, ткнула пальцем в воздух. — Всегда это чертово "но"! Словно я ему не нужна — я просто часть обстановки. Удобная, послушная, молчаливая.

Голос её дрогнул, и она быстро осушила бокал. Евгений молча подлил ей виски, не сводя с неё взгляда. Он чувствовал — каждый её жест, каждое слово сейчас важны. Она не просто говорила — она вытаскивала из себя правду, которую слишком долго прятала.

— Я устала, — прошептала она, глядя в пол. — Устала быть чужой версией себя. Мне кажется, я потеряла... себя настоящую.

Она снова села на диван, поджав под себя ноги, закрутила прядь волос на палец, посмотрела на Евгения. Его лицо было спокойным, внимательным. Он не осуждал, не жалел. Просто слушал. Просто был рядом.

— Спасибо, — вдруг сказала она, почти шепотом. — За то, что нашёл. За то, что не прошёл мимо.

Женя мягко поставил бутылку на стол, сел ближе и чуть наклонился вперёд, опершись локтями о колени. Его голос был низким, спокойным, но в нём чувствовалась сила, сдерживаемая эмоция:

— Амина, мы с тобой… не чужие. Никогда не были. И ты это знаешь. Даже если делаешь вид, что нет. Я всегда был рядом — в тени, в стороне, но готов прийти, если ты позовёшь. Всегда.

Она повернулась к нему, сначала с лёгкой усмешкой, но глаза её вдруг стали серьёзными, пристальными. Виски больше не веселило, не кружило голову — внутри пульсировало другое опьянение. Её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но с ледяной ясностью:

— А скажи мне, Жень… что ты на самом деле обо мне думаешь?

Тишина повисла между ними, тёплая, звенящая. Женя не сразу ответил. Он смотрел ей прямо в глаза — в глубокие, зелёные, с лёгким золотистым отблеском, как омут, в который тянет нырнуть, зная, что можешь не всплыть.

И наконец сказал, без громких слов, без пафоса — просто и по-мужски честно:

— Думаю, что ничего не изменилось. Я по-прежнему тебя люблю. Всей чёртовой душой, с каждым твоим «но», с каждым проклятым взглядом, с каждой нотой, которую ты когда-то играла и забыла.

Амина резко выдохнула, будто он ударил в самое сердце. Потом прикусила губу, шутливо прищурилась, но в голосе дрогнула смешинка:

— Врёшь. Такая, как я теперь… я не могу тебя интересовать. Я — не та Амина.

Столяров не отводил взгляда. Он подался вперёд, близко-близко, и их лица оказались всего в нескольких сантиметрах. Его дыхание касалось её кожи. Он говорил почти шёпотом, страстно, медленно, каждое слово — как прикосновение:

— Всё меняется, Амина. Люди, обстоятельства, сны. Время идёт, и его не остановить. Но есть вещи, которым плевать на время. Я всё ещё хочу быть рядом. Всё ещё люблю тебя. Настоящую. Ту, что ищет себя. Ту, что не прячется за чужими правилами.

Она не ответила — просто смотрела на него широко раскрытыми глазами, а в груди колотилось сердце, не слушаясь рассудка.

Женя лениво провёл пальцами по стеклу бокала и, чуть склонив голову, бархатисто спросил:

— А что же тебя так гложет, Амина? Расскажи.

Она глубоко вдохнула, как перед прыжком в холодную воду, и снова отпила виски. Горло обожгло, но на языке оставался терпкий привкус, почти как правда — горький, но честный. Пьяно, с налётом усталости и надлома в голосе, она начала:

— Я… я ведь не сразу поняла. Это же как? — усмехнулась горько. — Он почти год даже не прикасается ко мне. Спим, как соседи. Я думала, устал, работа, знаешь… или… я просто неудобная стала. Не та. Слишком домашняя. Слишком… скучная. Я… я, наверное, сама его туда толкнула, да?

Глаза её блестели. Слова путались, срывались, как оборванные струны.

— Или не толкнула. Или всё это бред, и он просто… захотел другую. А я осталась. Сама с собой. В пустоте. Я не понимаю, Женя. Совсем не понимаю, где правда.

Она сделала неловкое движение — хотела поправить ремешок сумочки, висевшей на спинке стула, но сумка резко съехала вниз. Женя, скорее на инстинктах, молниеносно подался вперёд, поймал её прежде, чем она ударилась об пол. Но именно в этот момент он увидел…

Амина дёрнулась. Быстро, резко, почти болезненно — как будто рефлекторно защищалась. Вскинула руки, прижала их к себе. В её глазах вспыхнул и мгновенно погас страх — но Столяров всё видел. И понял. Без лишних слов.

Челюсть его непроизвольно сжалась. Виски больше не пьянил, адреналин пробежался по венам, как холодный нож. В голове, как набат, зазвучала лишь одна мысль: «Виталий за это ответит.»

Но он ничего не сказал. Просто медленно выпрямился, вернул сумку на место и посмотрел на Амину. В этот момент она будто сдулась, рухнув в себя. Шепнула едва слышно, срывающимся голосом:

— Я жалкая. Никчемная. Смешная. Посмотри на меня… Кто я теперь?

По щекам скатились слёзы. Не театрально, не истерично — тихо, бесконечно больно. Женя молча подошёл ближе, осторожно обнял её, прижал к себе, как будто боялся сломать.

— Ш-ш-ш… — прошептал он ей в волосы. — Ты — настоящая. Живая. Уставшая, сломленная, но не сдавшаяся. Всё изменится. Я рядом. И я не дам тебе пропасть.

Он гладил её по спине, ощущая, как она дрожит. Не от холода — от боли, накопившейся за годы. И внутри него уже поднималась волна — не жалости, а ярости. Потому что бить такую женщину, ломать её изнутри — это было выше его понимания. Виталий пожалеет. Очень скоро.

Амина чуть выскользнула из объятий Жени, сделала полшага назад и остановилась, глядя на него пристально, почти изучающе. Глаза — блестящие, раскрасневшиеся от виски, смеха и боли — уже не искрились легкомыслием. В них поселилась тревожная, неуверенная, почти отчаянная решимость. Женя напрягся. Он чувствовал, что сейчас произойдёт что-то важное, но не знал — будет ли это шаг вперёд или шаг в пропасть.

— Поцелуй меня, — тихо, почти шёпотом сказала она.

Он замер. Внутри всё дрогнуло, но не от сомнений — от силы чувств, которые пришлось годами глушить. В следующую секунду Женя уже коснулся её губ — осторожно, будто боялся спугнуть. Этот поцелуй не был жадным или торопливым — в нём было всё: боль утрат, тоска воспоминаний, нежность, которую он хранил на случай, если она вернётся.

Женя тихо застонал, губы дрогнули — он пил её дыхание, её тепло, жадно, как человек, переживший засуху. Руки скользнули по её талии, чуть сильнее прижимая к себе. Амина ответила на поцелуй с той же силой — не девчоночьей робостью, а взрослым, выстраданным желанием, которое слишком долго хоронили.

Её тело прижалось к нему теснее, горячее. Когда она наклонилась вперёд, платье слегка задралось, почти открывая стройные бедра и округлые ягодицы. Женя ощутил, как в нём вскипает жар, сдержать который было почти невозможно.

Он резко отстранился — не потому что не хотел, а потому что слишком хотел. Взгляд горел, но голос оставался бархатистым, низким:

— Может, выпьем ещё по рюмке? — он протянул руку к бутылке, будто давая себе отсрочку.

Амина улыбнулась — хищно, дерзко, по-женски красиво. В её глазах уже вспыхивал огонь, слишком яркий, чтобы его можно было заглушить словами или притворством.

— Конечно, — выдохнула она, и провела кончиком пальца по его губам. — Только если ты не уйдёшь. Я не хочу быть одна.

Женя не ответил. Он развернулся, пошёл к столу, налил в бокалы. Но даже спиной чувствовал её взгляд — тяжелый, тёплый, впивающийся под кожу. В ней больше не было девочки — перед ним стояла женщина, прошедшая через боль, разочарование, измену... и всё равно оставшаяся живой.

Когда он протянул ей бокал, пальцы едва коснулись друг друга — прикосновение будто ударило током. Амина взяла бокал, не отрываясь смотрела ему в глаза. И в этот момент стало ясно — ночь не закончится пустыми разговорами. Они оба были слишком живыми, слишком голодными, слишком нуждавшимися друг в друге, чтобы продолжать делать вид, будто всё в порядке.