Глава 25

Инга лежала на шёлковых простынях, тяжело дыша, с улыбкой, в которой было и удовлетворение, и что-то хищное. Виталий нависал над ней, губы жадно скользили по её телу, движения были быстрыми, грубыми, страсть — дикой, но в ней было нечто иное: злость. Он не просто хотел — он срывался, будто в каждом толчке пытался выместить то, что терзалo его изнутри.

— Ты с ума сошёл сегодня, — провела ногтями по его спине Инга, едва отдышавшись. — Проблемы на работе?

— Жена, — процедил сквозь зубы Виталий и резко встал, закуривая. Он стоял у окна, сжав челюсти, и в глазах полыхала смесь ярости и уязвлённости. — Собирается подавать на развод.

Инга, всё ещё растянувшись на постели, лениво усмехнулась, подтянув на себя простыню.

— И что? Ну, подаст. Бабы приходят и уходят. Тебе-то что?

Виталий медленно повернулся к ней, и в его взгляде мелькнуло что-то зловещее.

— Она была... очень удобной. Молчаливая, послушная. Не лезла в мои дела. Дом — полный порядок, сын — как по струнке. Она просто… была моей. А теперь... Появился какой-то "друг". И всё. В голове щёлкнуло.

Инга приподнялась на локте, потянулась за бокалом вина, наблюдая за ним с лёгкой усмешкой.

— В офисе, кстати, слухи ходят. Что будет проверка. Серьёзная.

Виталий отмахнулся, не глядя:

— Сколько их уже было? Очередная пыль. Отмажемся, как всегда.

Но его губы сжались тонкой линией. Он слишком хорошо знал, что в этот раз всё может быть иначе. Особенно если Амина вдруг решит раскрыть кое-какие документы, которые она видела — или могла видеть. Он оформил всё на неё, давно, втихаря, когда она была тенью самой себя. А теперь... она вдруг проснулась. Вырвалась из-под контроля. Начала перечить, ставить границы.

Он сжал кулаки.

— Она не имеет права уходить. Она моя жена. Моя. Я ей всё дал. Дом, статус, деньги. А теперь она решает уйти? Из-за этого Столярова?

Он рявкнул и швырнул недопитую сигарету в пепельницу.

Инга, наблюдая за этим, облизала губы.

— Такая злость тебе идёт, Виталик, — прошептала она и, откинув простыню, встала, подходя к нему. — Может, тебе просто нужно хорошенько отдохнуть? И перестать париться о бабах, которые давно не твои?

Но Виталий смотрел мимо неё, и его глаза были полны ярости, которую не могла усмирить даже страсть. Он не собирался отпускать Амину. Она принадлежала ему. И он намерен был это доказать.

Виталий снова оказался рядом с ней в одно мгновение — будто злость, закипевшая внутри, нашла единственно допустимый выход. Его ладони впились в её тело, губы снова с жадностью искали её дыхание, и Инга только подалась навстречу, улыбаясь хищно, предвкушая бурю.

— Вот так, — выдохнул он, целуя её с такой жадностью, будто хотел стереть всё остальное из головы. Страх, обиду, уязвимость — всё превращалось в огонь, и Инга с готовностью принимала его. Ей нравилась эта игра, его сила, его власть. Ей нравилось, как он смотрел на неё, когда был зол. Она чувствовала себя желанной, особенной — хоть и понимала, что в глубине души он думает сейчас о другой.

Позже, когда страсть улеглась, и они лежали на спутанных простынях, пропитанных потом и вином, Виталий потянулся за телефоном, мельком взглянув на экран. Никаких сообщений от Амины. Ни звонка. Ни даже намёка на беспокойство. Он хмыкнул и отбросил телефон в сторону.

— Поехали ко мне, — сказал он неожиданно, лежа рядом, глядя в потолок.

Инга повернулась к нему, удивленно приподняв бровь:

— Домой? А как же твоя благоверная?

Он усмехнулся, натягивая на себя рубашку.

— Уехала. На недельку. Дом в полном распоряжении. Басейн, камин, огромная кровать... — он обернулся, глядя на Ингу с лёгкой усмешкой. — Хочешь сменить обстановку?

Инга медленно потянулась, не скрывая томной улыбки. Она провела пальцами по его груди, лениво, обжигающе.

— Звучит как приглашение, от которого невозможно отказаться.

Она встала, не торопясь, направилась в ванную, обернувшись на ходу:

— Дай мне десять минут — и я буду готова к маленькому путешествию в мир греха.

Виталий усмехнулся. Всё снова казалось под контролем. Почти. Но в глубине, под всей этой страстью и бравадой, что-то грызло его. Амина. Её глаза. Тишина. Её молчаливый уход.

Он ненавидел, когда терял. Особенно то, что считал своим.