Глава 21.

Ну что тут скажешь? Да, в общем-то, и нечего. Классический набор «успешной жизни», упакованный в стандартную обертку.

Профиль у Ксюши до зевоты предсказуемый: бесконечный парад одинаковых лиц, губ и локаций, где индивидуальность стёрта фильтрами.

Фото из ресторанов, где еда — это только реквизит, сторис из отелей, в которых она, судя по всему, только и делает, что меняет халаты, машины, охапки безвкусных роз и, конечно, селфи под тем самым «идеальным» светом, который должен скрывать отсутствие мыслей в глазах. Подписи под всем этим добром с густым, липким налётом пафоса из серии «я знаю себе цену» и «люблю только лучшее».

Я пролистываю ленту, и в голове сами собой ставятся галочки: деньги в семье водятся давно, привычка быть пупом земли вбита на подкорку, а связь с реальной жизнь отсутствует абсолютно. Она искренне верит, что мир обязан вращаться вокруг неё.

Я погружаюсь глубже в «архивные» слои этой глянцевой жизни. Мелькают старые кадры, семейные посиделки. Конечно же, папа — типичный «решала» старой школы, по его лицу видно, что он ворочает немалыми бюджетами. Мама — ухоженная до лоска дама с тем особым выражением лица, которое говорит окружающим: «Мы не такие, как вы, мы из другого теста, подороже».

Ксюша — типичный продукт тепличных условий. Девочка, которой никогда не приходилось считать копейки до зарплаты, которая не знает, каково это выбирать между новыми сапогами и оплатой аренды. Ей просто не объяснили, что в этой жизни за всё приходится платить, и иногда валюта — это не папина кредитка, а твоя собственная шкура.

Я кручу ленту дальше, палец уже готов закрыть приложение, и тут я натыкаюсь на него.

Всего одно фото. Снято со спины, как будто случайно, но ракурс выверен так, чтобы подчеркнуть мощь. Высокий, развернутые плечи, рука небрежно в кармане костюма. Чёткий, литой силуэт, который невозможно спутать ни с чьим другим.

Я замираю. Воздух в кабинете внезапно становится густым. Мне хватает одной секунды, одного мимолётного взгляда на линию затылка, чтобы узнать его.

Блокирую экран, бросаю телефон на стол и прикрываю глаза, пытаясь унять внезапную дрожь.

– Ну конечно… – шепчу зло я самой себе.

Какого черта? Но даже спустя столько лет я узнаю его из тысячи. Пусть даже в комнате будет темно, и определять можно будет только на ощупь...

Судя по датам, они вместе около года, максимум, чуть больше. Мозг лихорадочно сопоставляет факты, и один пазл наконец встаёт на место: это не она. Не из-за этой девицы он тогда исчез из моей жизни, не к ней он уходил, разрывая все связи.

Это осознание бьет под дых неожиданно сильно, вышибая остатки кислорода, но, вопреки всякой логике, легче не становится. Наоборот, внутри разливается какая-то липкая, черная гадость. Значит, не было там никакой «великой трагедии» или роковой любви, ради которой стоило рушить мир? Значит, просто головушку кобелине затуманило, инстинкты перевесили совесть, и он просто… ушел.

А я? Я в это время тянула лямку, вгрызаясь в каждый день, как цепная собака. Растила сына одна, глотая слезы, ночами не спала, баюкая температурящего ребенка, пока от меня даже родная мать отвернулась, не простив «позора».

А он в это время что? Спустя годы встретил Ксюшу, а до нее, небось, была еще целая армия Маш, Глаш и Даш. Пил, кутил, гулял в свое удовольствие, высыпался в чистых постелях и ел вдоволь, пока я считала рубли на подгузники.

Вот это я себя разогнала! Меня начинает трясти от этой несправедливости, первобытной и злой. Я резко встаю и начинаю мерить шагами кабинет, едва не сшибая стул.

Жаль, что Кравцова сейчас нет рядом. Ох, как жаль! Я бы ему сейчас высказала всё, что копилось эти годы, и, видит бог, не ограничилась бы словами, с превеликим удовольствием съездила бы по этой его холеной, «геройской» морде.

Герой он, посмотрите на него! Ветеран постельных фронтов!

И теперь он, на пару со своей пустоголовой блогершей, решил уничтожить моё дело? То единственное, что кормит меня и его собственного сына? То, что я выстраивала на руинах своей жизни, пока он «искал себя» в чужих объятиях?

Я снова открываю её профиль, и теперь всё это «великолепие» вызывает у меня только рвотный рефлекс. Смотрю на экран холодным, пренебрежительным взглядом. Теперь я вижу суть: за всем этим информационным шумом, постановочными картинками и визгливым голосом — абсолютный, звенящий ноль. Там нет личности, нет хребта, там только набор заезженных клише и бездонные папины возможности.

И вот эта женщина, эта глянцевая обложка, решила, что имеет право прийти в мой бизнес, качать права, а потом публично смешивать меня с грязью?

Я криво усмехаюсь, и в этой усмешке голый, неприкрытый реализм женщины, которую жизнь била так долго, что научила бить в ответ.

– Щас! Не на ту напали, деточка, – зло цежу я сквозь зубы. – Мне папочка дорожки не стелил и счета не оплачивал. И сейчас я решу эту проблему лично.

Ставлю телефон на штатив, тщательно выверяя угол. Поправляю волосы. Не ради кокетства, а чтобы ни одна выбившаяся прядь не дала повода зацепиться этой лощеной кукле. Смотрю в линзу камеры. Сейчас это глаза тысяч людей, которых она попыталась отравить своей ложью.

Нажимаю «запись». Секунда оглушительной тишины, в которой слышно только мое дыхание. Поехали.

– Добрый вечер, – голос звучит непривычно низко, спокойно, без малейшего намека на ту бурю, что клокочет в душе. – Меня зовут Тамара. Я владелица того самого салона, о котором сегодня так эмоционально вещали в сторис.

Я делаю паузу, давая зрителю рассмотреть мое лицо. Лицо женщины, которая отработала весь день и жутко устала. А не позирует на фоне машин.

– На днях у нас действительно произошла неприятная ситуация. Мой ребенок повел себя неправильно. Я не собираюсь уходить от ответственности и, как мать, это признаю. Но взрослые люди тем и отличаются от детей, что обязаны держать себя в руках. Даже если им что-то очень сильно не нравится. В моем салоне не принято оскорблять клиентов, это закон. Но я никогда не позволю оскорблять своих сотрудников и тем более чужих детей.

Я чуть подаюсь вперед, сокращая дистанцию. В голосе прорезается холодная сталь.

– Что касается громких слов про «неуважение» и прикрытия именами «героев»… Знаете, уважение не требует истеричного крика на публику. Настоящие сильные мужчины, как правило, говорят за себя сами. И уж точно не используют женщин как рупор для своих мелких обид.

Я выдерживаю паузу, глядя прямо в «зрачок» камеры.

– Тем более, мы были готовы решить вопрос на месте. Без лишнего шума оплатили бы мойку, если она была так необходима. Но конструктивный диалог закончился, не начавшись, перейдя, то мой кабинет всегда открыт. Не в виртуальном пространстве, а в реальности. Приходите. Поговорим вживую.

Я даже слегка улыбаюсь.

– И кстати. Если вы хотите увидеть наш салон своими глазами, познакомиться с мастерами, которые работают здесь годами, и понять, за что нас любят постоянные клиенты, то я приглашаю вас на день открытых дверей. Устроим девичник. С кофе, консультациями и честными разговорами.

Теперь я улыбаюсь открыто. Не для Ксюши, а для нормальных людей, которые умеют отличать правду от дешевого хайпа.

– Приходите. Буду рада каждому из вас.

Тянусь к экрану. Стоп. Только после того, как гаснет красный огонек, я позволяю себе шумный выдох. Выкладываю.

Первые секунды ничего не происходит. А потом… телефон в руке превращается в вибрирующий кусок пластика. Раз. Два. Десять. Уведомления сыплются градом. Я моргаю, не веря глазам. Экран разрывается от сообщений.

– Это что еще за… – шепчу я, открывая директ.

«Запишите на стрижку, поддерживаю вас!» «Обязательно приду на девичник!» «Вы молодец, не давайте себя в обиду этой мажорке!»

Я откидываюсь на спинку стула и коротко, нервно смеюсь.

– Ну здравствуй, обратка. Получай, фашист, гранату.

Быстро печатаю Вере: «Завтра выходим на час раньше. Будет завал. Готовь дополнительные смены». Следом: «Подумай над партнерами. Косметика, фуршет. Сделаем из этого инфоповод, который эта блондинка не переплюнет».

Да, это риск. Да, это удар по бюджету. Но если я сейчас выверну ситуацию в свою пользу, я не просто спасу салон. Я создам ему имя, которое не купят никакие охваты.

Откладываю телефон и смотрю на стену напротив. С этой девицей я закончила. Она — пыль. Но… это ведь не вся история.

Снова открываю её профиль. Нахожу то самое фото со спины.

– А вот с тобой, Кравцов… у меня будет отдельный, очень долгий разговор, – тихо произношу я в пустоту. – Потому что если уж мы заговорили о воспитании и ответственности за поступки… то в первую очередь эти счета я предъявлю тебе.

Я качаю головой, чувствуя, как на губах играет предвкушающая усмешка.

– Ты мне, родной, слишком много лет задолжал. И проценты по этому кредиту тебе очень не понравятся.

И это уже не про бизнес. Это про жизнь, которую ты когда-то переехал своим эгоизмом. А не нужно было меня трогать. Ушел и прощай. Нет же. Девку свою не смог заткнуть, теперь это твои ппроблемы. В конце концов, почему только я должна страдать и всю жизнь расплачиваться за твою любовь?!

– Козел… – выдыхаю я почти нежно.