Несколько месяцев спустя

Боль. Невыносимая. Резкая. И каждый раз внезапная, несмотря на то, что ожидаемая. Она будто разрезает мое тело пополам. Снова и снова пронзает насквозь, пока я судорожно пытаюсь поймать новую порцию воздуха в перерыве между ее атаками. Едва удается сдерживать стоны. Труднее обстоит дело с ругательствами, которые нет-нет да срываются с моих губ. Пусть мне еще кто-то хоть раз скажет, что вторые роды проходят куда быстрее и легче, чем первые! Вранье! Мне вот кажется, что Макса рожать было не так больно и долго. Я даже танцевать пробую, не помогает. И так уже на протяжении двенадцати часов… За окном давно наступает ночь, хочется спать, но на деле я хожу по квадратной палате туда-сюда, не переставая, а дочка все никак не спешит покидать мой живот. Как и воды. Зато интервал между схватками наконец сужается до двадцати минут. – Ну давай же, зайка, переставай уже мучить мамочку, – приговариваю, продолжая ходить по кругу. Был бы здесь Игнат, было бы не в пример легче морально, а так я торчу в этой палате одна, пока он пропадает где-то там на очередных переговорах в своей чертовой фирме. Утрирую конечно, но это все боль. Заставляет ненавидеть всех вокруг. Ведь никто не думал, что роды могут начаться на месяц раньше. Хорошо, сегодня пятница и Максима сразу из садика забрал дед на все выходные. Кажется, они собираются ехать на рыбалку ранним утром. Так что преждевременность остается моей тайной. Разве что охране и Игнату известно о происходящем. Всем остальным будет сюрприз. С губ срывается болезненный всхлип, когда новая схватка пронзает низ живота. Я до судорог в пальцах цепляюсь обеими руками за перекладину на койке, пережидая приступ. За спиной хлопает дверь, но я даже не оборачиваюсь. – Еще не пора, – оповещаю проверяющую с тихим стоном, который не удается сдержать при всем моем желании. И тут же вздрагиваю, когда на плечи ложатся чьи-то ладони. Хотя почему чьи-то? Конкретно эти я узнаю из тысячи других таких же. Просто потому что только эти руки могут сжимать меня так одновременно сильно и нежно. – Игнат? – поворачиваю голову, глядя на того, кого здесь точно не может быть. Приступ боли и тот на мгновение отходит на второй план. Ведь Игнат и правда здесь. Смотрит на меня с высоты своего почти двухметрового роста привычно нахально и вместе с тем ласково. – Что я пропустил? Ответом ему становится мой новый сдавленный стон от пронзительной боли, которая напомнила о себе новым спазмом. Чтоб тебя! Вдох-выдох, глубокий вдох и резкий выдох. В такт сердцебиению. Боль прекращается и я шумно выдыхаю с облегчением, откидываясь на грудь все еще поддерживающего меня за плечи мужа. – Ничего особенного, – произношу, отдышавшись. – Я просто хожу здесь туда-сюда, – машу рукой из стороны в сторону, – иногда танцую, – новый взмах рукой, – иногда подумываю сломать здесь всю мебель, – указываю в сторону обозначенного, – а иногда проклинаю тебя. С учетом, что схватки на данный момент случаются каждые двадцать минут, впереди еще примерно часа два этого кардебалета. В общем, не переживай, успеешь насладиться моим несчастным видом, – заканчиваю деланно бодро. И только потом до меня доходит, кому именно я это все наговорила. Вот и Игнат выглядит несколько растерянным от моей отповеди. – Прости. Я немного не в себе от боли и усталости, плюс очень хочется спать, вот и несу всякую чушь, – каюсь, вяло улыбаясь ему, так как на большее сил уже нет. – Я так рада тебя видеть, – обнимаю его за талию, утыкаясь лбом в скрытую белоснежной рубашкой грудь. От него исходит аромат табака вперемешку с древесными нотками дорогого парфюма, и я с наслаждением вдыхаю его снова и снова, радуясь тому, что он рядом. – И тебе привет, – судя по голосу, улыбается он, аккуратно прижимая к себе. – Мне тебя не хватало. Очень-очень. Спать без тебя не могла. Ну вот, опять чушь несу, жалобно всхлипывая, но что уж теперь. Я и правда устала за эти долгие часы нескончаемой пытки болью с редкими перерывами между ними. А он такой большой и сильный, так бережно обнимает меня, совсем не получается сдерживать себя. Хочется закрыть глаза и пожаловаться ему на все превратности материнства. Пусть не поймет, но тут главное и не это, а то, что он рядом в такой важный для нас с дочкой момент. – Теперь, когда я здесь, тоже вряд ли сможешь, – отпускает тихим и вкрадчивым замечанием Игнат, типа сочувственно погладив по голове, как маленькую. И я впервые за день смеюсь открыто и легко. – Я сказал что-то смешное? – удивляется он. – Нет. Просто ты рядом, и мне хорошо. Я очень по тебе скучала, – признаюсь, потираясь об него щекой, но через миг вспоминаю еще кое-что. – Погоди, а ты разве не должен быть сейчас на очередных переговорах с японцами? – запрокидываю голову, чтобы видеть его. – Ты вроде говорил, что там очень важный контракт горит. – Должен, – невозмутимо отзывается муж, продолжая водить ладонью по моим волосам сверху-вниз. Вздыхаю. И немного виноватой себя чувствую. – Не стоило из-за меня срывать подписание. Тем более ничего такого здесь не происходит. Я просто хожу туда-сюда, и все, больше ничего интересного. – Япошек в мире много. И возможностей тоже. Как и способов заработать денег. А любимая жена, которая скоро родит мне дочь, у меня одна, – склоняется ближе и касается губами моих губ. – Согласись, ты лучше, чем япошки, а я все-таки эгоист и делаю только то, что мне больше нравится, – шепчет в них. И я опять улыбаюсь из-за него. Что сказать… – Люблю твой эгоизм. – Это называется стокгольмский синдром, – умничает Игнат. – Со временем жертва начинает испытывать бессознательную симпатию и привязанность, чтобы спасти свою психику. Кто знает, чего мне стоит снова не рассмеяться… – Так вот оно что… – тяну, будто призадумавшись над его словами. – А я-то думала… Не удерживаюсь и все-таки усмехаюсь. – Я тебя сразу предупреждал, что тебе придется знать и любить меня такого, какой я есть, – беззаботно комментирует муж, прежде чем подарить новый поцелуй. – Как видишь, мое утверждение было не безосновательным, – заявляет с умным видом. – Я в тебе и твоих обещаниях никогда не сомневалась, – соглашаюсь я с ним, важно кивая. – Только есть маленькая поправочка… Ну та, где я весь вечер пялилась на тебя в день нашего знакомства. Вряд ли стокгольмский синдром может развиваться к кому-то с одного лишь взгляда на него, – делаю паузу, а потом добавляю насмешливо-ехидное: – Ах, да, ты же не помнишь. Нет, это вовсе не укор, как можно подумать, лишь небольшая провокация в ответ за сравнение моих чувств с каким-то там синдромом. Помнит, не помнит, нет никакой разницы, ведь теперь мы вместе, а как к этому пришли, не так уж и важно. Заслуживаю за это долгий предельно-внимательный взгляд. Он даже рукой успокаивающе водить по моим волосам перестает, замерев на несколько мгновений. – Знаешь, когда-то мой брат меня предупреждал. Еще в тот вечер, что впервые увидел тебя. И я тогда не воспринял его слова всерьез. Но теперь начинаю задумываться о том, что, походу, стокгольмский синдром тут развивается как раз у меня, – задумывается Игнат. – А то я как-то очень зависимым от тебя становлюсь. Япошек вот бросил, хотя даже ты считаешь, что это было важным. – Ну-у… На это я могу сказать только одно, – делаю паузу. – Так тебе и надо! – Слышал бы тебя твой отче-прокурор, – притворно печально вздыхает Игнат. – Это ты меня испортил! – нагло спихиваю на него всю ответственность. – Да кто тебе теперь поверит! – возмущается он. – Да все! Твоя репутация громче слов! А я бедная несчастная женщина, которую ты держишь в плену, заставляя рожать тебе наследников! – Может, моя репутация и соответствует, зато ты невменяемая. Вменяемая женщина давно сбежала бы от меня в ужасе, – деланно любезно возвращает мне Игнат. – И уж точно не старалась бы приручить такого монстра. Вот тут весь мой благодушный настрой резко спадает на нет. – Ты не монстр. Не называй себя так. Даже в шутку, – отзываюсь угрюмо. – Ты самый лучший, заботливый, добрый и потрясающий человек, какого мне доводилось знать. Может образ жизни моего мужа и далек от праведного, но это точно не делает его плохим, как он почему-то до сих пор считает. Недаром на все мои слова одаривает меня полным сомнений взором в стиле: «Ты сама-то себе веришь?». – Вменяемая бы на невменяемую обиделась, – самодовольно заявляет уже вслух, заново запуская ладонь в мои волосы, чтобы собрать их и оттянуть вниз, вынуждая запрокинуть голову еще выше, а дальнейшее снова шепчет мне в губы: – А ты… Невероятная. Вот умеет он растрогать меня. И я бы обязательно ему ответила, но именно в этот момент низ живота простреливает очередным витком сильнейшей боли, и с моих губ вместо слов слетает несдержанный стон. Пальцы, держащиеся за его пиджак, сжимаются до побеления, пока я стараюсь дышать как можно ровнее и не показывать Игнату, насколько именно мне сейчас плохо. Впрочем, мой супруг не был бы собой, не пойми и сам, что к чему. И пока я все крепче стискиваю зубы, он сильнее обнимает меня в ответ. Кажется, что-то говорит, я не разбираю, даже не вслушиваюсь, поглощенная болью. Отпускает меня также внезапно, как и раньше. И только после этого я делаю нехитрый вывод, глядя на настенные часы над входной дверью. – Время сократилось. Значит скоро все закончится. Правда до этого несомненно важного мига мне приходится пережить еще немало схваток, а к моменту, когда врачи переводят меня из палаты ожидания в непосредственно родильную комнату, где помогают взобраться на специальное кресло, боль и вовсе становится непрерывной. Ожидаю, что Игнат останется дожидаться меня в палате, но он присоединяется к нам. А я невольно кошусь на врачей. Мне очень не хочется его выгонять, но кто знает, как он отреагирует, если что-то пойдет не так? Как и говорила супругу чуть ранее, он у меня замечательный, но не тогда, когда дело касается безопасности моей или детей. Впрочем, я о том забываю очень быстро. Когда его рука осторожно сжимает мою, все в мире перестает иметь значение. Вот еще бы боль снизилась хоть на немного… Говорят, в идеале потуги притупляют все неприятные ощущения от процесса. Такая вот своего рода природная анестезия. Но не в моем случае. Я, как и прежде, продолжаю кривиться от боли, не всегда осознавая, когда именно нужно тужиться. По большей части благодаря как раз врачам и их подсказкам. К моменту, когда на свет появляется наша с Игнатом дочь, оглашая его громким уверенным криком, я уже едва соображаю, что к чему. Из глаз текут слезы облегчения, что все закончилось. Боль проходит, будто ее никогда и не было, а при виде того, как бережно мой муж берет на руки нашу кроху, которая легко помещается на одной его ладони, я уже и не помню о ней. Вообще ни о чем. Вся моя вселенная резко сужается до крошечных размеров моей новорожденной дочки. Она машет своими маленькими ручонками, сжатыми в кулачки, и тихонько кряхтит. Через миг снова начинает громко кричать, когда врачи забирают ее у отца, чтобы осмотреть и взвесить. – Ты посмотри, какая громкая и требовательная! – цокает одна из помощниц акушера. И я не могу не улыбнуться на такое замечание. – Вся в отца, – добавляю согласно, косясь на того, о ком упомянула. – Если только стойкостью голосовых связок, – улыбается он, взглянув на меня, шагнув ко мне ближе. – У нее твои глаза, – так и смотрит на меня, словно любуется, осторожно убирая с моего лица взмокшие пряди, а затем целует в висок. – Очень красивые. Что, не синие?! – Ну вот, – вздыхаю. – Я надеялась, что ей тоже твои достанутся, как и Максиму, – признаюсь. – Синий цвет куда красивей голубого. Впрочем, с ростом цвет глаз у младенцев меняется, так что может еще повезет. Не то, чтоб я против голубого цвета, но… Очень хотелось еще одну крошечную копию Игната! – Может, со следующей попытки получится? – насмешливо уточняет он, прежде чем коснуться губами чуть выше, чем прежде, а на мой долгий пристальный взгляд добавляет невозмутимо: – Тебе все равно еще перед Максом оправдываться, почему не братик. Правда, вся его невозмутимость быстро рушится, стоит ему взглянуть в сторону дочери, которую явно не терпится себе вернуть. Очень нетерпится. По мере того, как раздаются недовольные вопли малышки, вся его выдержка рушится на глазах. Я едва успеваю схватить его за руку, удерживая на месте. – Анализы важны, – поясняю торопливо. – Можно было бы и поаккуратнее, – ворчит он. Не для меня. Слишком уж показательно громко. Глядя в сторону медиков все с большей и большей мрачностью, пока те устанавливают резус-фактор. Везет им, что они очень стрессоустойчивые в силу профессии и с ним плохо знакомы! Сама я на это только снова улыбаюсь. Да, пожалуй, с таким папой моей дочери точно переживать не о чем будет. Переживать будут те, кто решит ее обидеть. – И как назовем? – уже намного позже, после того, как меня переводят в палату, а кроха снова сопит на сгибе локтя своего счастливого отца, интересуется Игнат. Так и держит ее, не выпуская. И глаз с нее не сводит, словно опасается, что что-нибудь пропустит. А вопрос его на самом деле очень сложный, с учетом, что мы над ним всю беременность страдали, да так и не выстрадали ничего, что понравилось бы нам обоим. Но прежде чем я успеваю подумать и что-то предложить, с губ срывается одно слово: – Любовь. Сперва произношу, потом призадумываюсь полнее. Любовь Игнатьевна… Пусть имя и простое, но очень символичное, как по мне. – Думаю, ей очень подойдет, – добавляю. – И с отчеством, по-моему, отлично сочетается. На мои слова Игнат с улыбкой смотрит на девочку. – Что скажешь, солнышко? – интересуется у нее, на что малышка сонно причмокивает, вызывая у него новую улыбку. – Да, нам определенно подходит, – решает по итогу. Я тоже не могу скрыть радостной улыбки. Как минимум потому, что теперь кое-кто уж точно не сможет больше утверждать, что у него нет совершенно ничего общего с этим огромным, светлым чувством, и столь необходимым всем нам словом на букву Л. Но то про себя. Вслух же: – Добро пожаловать в этот мир, наша маленькая Любовь.