Глава 2

Марина

Тишина в студии после отключения микрофона оглушающая. Она давит на барабанные перепонки, гудит в ушах навязчивым, безумным звоном. Я сижу, вцепившись пальцами в край пульта, и не могу пошевелиться. Не могу дышать. Кажется, если сделаю хотя бы один вдох, всё внутри рухнет, рассыплется в прах.

На панели передо мной мигает лампочка. Он всё ещё на линии. Не положил трубку. Он ждёт ответа, реакции, слова утешения от незнакомого голоса в ночи. А я не могу. Я парализована. Его слова разносят в клочья мою защиту. Скорлупу, которую я выстраивала пять долгих лет.

– Алло? – его голос пробивается сквозь тишину в наушниках, снятых, но лежащих так близко, что я всё слышу. Он звучит растерянно, ещё более устало. – Я, кажется, вас напугал. Простите. Это слишком личное для эфира.

Я молчу, затаив дыхание, словно он может услышать меня сквозь стекло и километры ночного города. Сердце колотится где-то в горле бешеным, неровным ритмом. Слёзы текут по лицу беззвучными, горячими ручьями, оставляя солёные следы на губах. Я даже не пытаюсь их смахнуть.

– Просто сегодня особенно тяжело, – продолжает он, и в его голосе снова появляется страшная, разъедающая боль. – Пять лет…– Он усмехается.– Юбилей моей подлости. Как будто всё случилось вчера. Я помню каждую деталь. Как пахло в комнате после дождя. Как трепетала занавеска. Как она смотрела на меня… сначала с надеждой, а потом с ужасом и разочарованием. Я бы всё отдал, чтобы вычеркнуть тот момент из прошлого. Чтобы вернуться назад и всё сделать иначе.

Я закрываю глаза, и картина встаёт передо мной с пугающей, фотографической чёткостью. Наша гостиная. Пахнет озоном и моими духами. Я только что вернулась от врача, сжимая в сумочке заветную справку. У меня тряслись руки, но на душе было светло. Он стоял у окна, спиной ко мне. Я, наивная, счастливая, подошла и обняла его сзади, прижалась щекой к его спине.

– У меня есть для тебя сюрприз, – прошептала я тогда.

Он обернулся. Его лицо было странным, отстранённым. В руках он сжимал распечатку какого-то письма.

– У меня тоже, – сказал он холодно. – Мне предложили стажировку. В Америке. На два года.

И всё. Моя радость начала угасать, уступая место тревоге.

– Это здорово, Клим! Но у нас будет ребёнок…

он перебил меня, решительным, твёрдым, как лёд голосом.

– Ты плохо поняла, Марина. Сейчас не время. Это нарушит мои планы. Ты должна понимать, что на кону наше будущее.

И прозвучало предложение, от которого застыла кровь в жилах. Я увидела в его глазах не любовь, не растерянность, а холодный расчёт. И что-то ещё. Что тогда я приняла за раздражение. А теперь, слушая его, я понимаю – это был страх.

– Я всегда мечтал о детях, – его голос, тихий и надтреснутый, возвращает меня в студию. – Она хотела девочку. А я мальчика. Мы даже смеялись, спорили, кто кого переупрямит.

Новый шквал слёз заливает моё лицо. Да. Это правда. Мы действительно так мечтали. Он хотел назвать сына Данил. Говорил, что это сильное, красивое имя. Я назвала нашего сына Данил.

– И вот теперь эта мечта… она превратилась в кошмар, – его шёпот становится едва слышным. Я наклоняюсь к наушникам, чтобы не пропустить ни слова. – Я вижу на улице женщину с коляской и замираю. Или мальчика лет четырёх-пяти… и начинаю всматриваться. Вдруг у него её глаза? Или мои? Глупо, да?

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Острая боль ненадолго возвращает меня в реальность. Он говорит о маленьком мальчике. О нашем мальчике. Который сейчас спит дома. У него мои веснушки и его, Климовские, серые, бездонные глаза.

– Эта потеря преследует меня каждый день, – продолжает он, затягиваясь сигаретой. – Я построил карьеру. У меня есть деньги, статус. А самого главного – нет. Нет того, ради чего всё это стоило затевать. Нет её. Нет ребёнка, для которого у меня не нашлось времени. Я променял настоящее счастье на мираж. И теперь расплачиваюсь за это, возвращаясь каждый день в огромную пустую квартиру.

Я больше не могу его слушать. Слишком больно, слишком поздно. Протянутая к кнопке рука дрожит. Я нажимаю на громкий сигнал «линия занята». Резкий, противный гудок разрывает тишину. Исповедь оборвана. Он отключён.

Наступает полная, абсолютная тишина. Его нет. Остаюсь только я. И гул в ушах. И слёзы, которые не перестают течь. Никакая фотография не изменила бы его решение лететь на стажировку. Она лишь помогла ему придумать для совести отговорку. Слава об аборте Каролина не вкладывала в его губы. Он сам принял решение, о котором теперь сожалеет.

Я опускаю голову на холодный, безжизненный пластик пульта и разрешаю себе зарыдать в голос. Всей грудью, надрывно, безнадёжно. Я плачу о нас. О тех, кем мы были. О том, что случилось.

Я плачу о Климе, который страдает так же, как я. Он говорит о сыне и не представляет, что у него растёт замечательный мальчик, очень мечтающий о папе.

Я не знаю, сколько времени проходит. Минуты? Часы? Полулежу разбитая, опустошённая. Надо собираться домой. К Дане. К моему мальчику. К моей правде.

Вытираю лицо рукавом свитера, смотрю на своё заплаканное отражение. Всё изменилось. Голос из прошлого принёс не боль, а… правду. Страшную, неудобную, сокрушительную. Но правду.

Глухо всхлипываю, собирая вещи в сумку дрожащими руками.

Выхожу из студии. Ночной воздух холодит заплаканное лицо. Я иду, почти не чувствуя под собой ног. В голове – каша из обрывков фраз, боли, невероятных открытий.

И сквозь весь этот хаос пробивается одна-единственная, пугающая мысль. Что мне теперь делать?