Глава 49

Оля

“Я не смогу тебя оперировать… не смогу. Господи, помогите мне кто-нибудь!” — мой крик до сих пор стоит в ушах. Он проигрывается раз за разом в голове, словно кто-то поставил его на повтор.

Хоть я сижу в коридоре перед операционной, с перевязанной бинтами пальцами — порезы оказались глубокими, но при этом чистыми, да и сухожилия не задеты, к счастью, — “вижу” совсем другую картину. Ту самую, что врезалась в сетчатку и, кажется, навсегда останется моим кошмаром.

Такое чувство, что у меня в голове поселилась… Аня. Ее лицо, искаженное безумием и внезапным осознанием сотворенного ею ужаса. Ее рука, вонзающая скальпель Денису в живот. Ее шепот, полный леденящего ужаса: “Что же я наделала?..”.

Вот только не прошло много времени, как раздался дикий вопль девушки “Прости!”, и она… выдернула скальпель! Дура! Выдернула! Не зная, не понимая, что это смертельно опасно — оставлять рану открытой. Аня выдернула скальпель, рискуя повредить сосуды еще сильнее при извлечении. Она выдернула его, и мы потеряли контроль над кровотечением,.

Я до сих пор не понимаю, как Денис удержался на ногах после этого. Как он не рухнул сразу. Муж лишь резко выдохнул, схватился за живот, и его лицо стало цвета больничных стен. Он даже пробормотал сквозь стиснутые зубы: “Все... в порядке…”. А потом я уже была рядом. Словно в каком-то дурном, лихорадочном сне, разорвала его рубашку на груди, несмотря на жгучую боль в своих руках, обнажая рану мужа.

Крови было много. Очень много. Алая, пульсирующая струйка била из небольшой, но глубокой колотой раны слева, чуть ниже ребер. Не прямо под ложечкой, но опасно близко к ней. Повреждена нижняя ли надчревная артерия? Или просто разорваны мышцы? Снаружи было не разобрать. Такие раны — коварные. С виду — маленькая дырочка, а внутри — черт знает что: могли пострадать кишечник, сальник, брюшина, сосуды… почка. Риск заражения — огромный. Может развиться воспаление брюшины или заражение крови. Мои мысли, как острые лезвия, метались, перебирая всевозможные кошмары, пока я изо всех сил давила на рану стерильным бинтом, который кто-то сунул мне в руки.

Аня все это время сидела на корточках у стены, пряча лицо в ладонях, тихо скуля и раскачиваясь. Что она испытывала в тот момент? Раскаяние? Шок? Неважно. Опасности она больше не представляла — лишь жалкую, сломанную тень. Полицейские появились быстро — видимо, кто-то из персонала услышал что-то не то, заранее из вызвал. Они аккуратно увели ее, почти на руках. Насколько я знаю, ее сейчас держат в психиатрическом изоляторе нашей же больницы, для оценки вменяемости. Я рассказала им все, что смогла, быстро, сбивчиво, не отрывая рук от живота Дениса, чувствуя, как его кровь просачивается сквозь бинт и согревает мою кожу ледяным теплом.

Потом события завертелись.

Появилась реанимационная бригада. Катя, моя коллега и подруга, мгновенно взяла ситуацию под контроль. Помню, ее решительный голос: “Оля, отпусти. Я все сделаю. Тебе самой нужна помощь”. Помню, как неохотно, скрепя сердце, я ослабила давление. Помню взгляд Дениса, полный боли, но и чего-то еще. Извинения? Поддержки? Помню, как Катя уверенно повезла его на каталке в сторону операционного блока, бросив мне на ходу: “Жди!”

И вот я сижу и жду. Уже больше часа. На холодной скамейке в пустом коридоре, ловлю каждый звук из-за дверей операционной. Пальцы под бинтами ноют тупой, ровной болью, но это ерунда по сравнению с ледяной пустотой внутри и этим жаром тревоги под ребрами.

В голове, как заезженная пластинка, крутится та самая сцена.

Вижу Дениса. Слышу его уверенные слова, адресованные Ане: “Я перестал быть твоим в тот день, когда ты выбрала другого... Никогда не любил тебя... Помогал из жалости... Любви не было. Никогда.”

Если у меня и оставались сомнения по поводу чувств Дениса к его бывшей девушке, теперь их как ветром сдуло. Он буквально принял удар ножом, чтобы спасти меня. Чтобы защитить от безумия Ани. Чтобы высказать ту правду, которую я отчаянно ждала три года назад.

Но смогу ли я забыть прошлое? Затянутся ли мои раны? Раны от недоверия, предательства, публичного позора?

Понятия не имею.

Единственное, что я сейчас чувствую, как сердце колотится в груди из-за мешанины в эмоциях — у меня внутри бешеная благодарность и тлеющие угли злости, надежда и ледяной страх снова получить по сердцу.

Шипение дверей операционной заставляет меня вскочить на ноги, сердцебиение еще больше разгоняется, ведь выходит Катя. Подруга снимает шапочку, взъерошивая темные волосы. Ее лицо кажется жутко усталым, но без тени тревоги. Увидев меня, она вымученно улыбается.

— Твой Ромео в порядке, — говорит она, подходя и опускаясь рядом на скамью, где я провела последние часы, со стоном. — Крепкий парень. Крови потерял прилично, но не критично. Рана глубокая, хорошо, что не задела брюшную полость. Повредила мышцы и нижний край прямой мышцы живота, задета нижняя надчревная артерия. Пришлось повозиться, найти ее и перевязать. Я наложила швы. Назначила антибиотики, обезболивающее и покой. Нужно наблюдать, но прогноз хороший. Почка цела и невредима, можешь выдохнуть.

Слово “почка” заставляет меня вздрогнуть. Я всеми мыслями гнала от себя мысли, что Денис мог повредить последнюю свою почку. Слава Богу, что этого не произошло. Облегчение, сладкое и головокружительное, разливается по телу, заставляя ноги подкоситься. Снова опускаюсь на скамью, рядом с подругой.

— Спасибо, Кать... — голос предательски дрожит. — Не знаю, что бы я…

— Да брось, — она отмахивается, но в глазах читается искренняя забота. — Ты сама как? — указывает на мои перевязанные руки.

Машинально поглаживаю бинты. Больно, но терпимо.

— Тебе придется какое-то время за меня пооперировать, — говорю с легкой улыбкой. — Сухожилия целы. Швы снимут через неделю-полторы. А функциональность... — я сжимаю пальцы под бинтом, чувствуя знакомое напряжение и боль, — ...восстановится. Но не сразу.

Катя строит недовольную гримасу, надувая губы, но в ее карих глазах вспыхивает знакомый мне азарт — подруга тоже обожает оперировать, просто редко признается.

— Ох, ну вот, нагрузила! — ворчит она, но беззлобно. — Ладно уж, ради тебя пострадаю. Только потом отгулы отработаешь!

— Обещаю, — киваю.

— Иди уже, — Катя подталкивает меня плечом к двери палаты интенсивной терапии, где должен быть Денис после операции. — Его еле на месте удержать удалось, пока от наркоза отходил, все рвался узнать, как ты. А потом еще и эти полицейские... — она качает головой, вставая. — Допрашивать пытались, пока я не выгнала. Сказала: “Пациент в тяжелом состоянии, приходите завтра”. Иди, он тебя ждет. Только недолго там важные вещи обсуждайте, ему отдыхать надо.

Больше не жду, встаю и сразу направляюсь к Денису.

Толкаю тяжелую дверь в палату интенсивной терапии. Оказываюсь в небольшой, светлой комнате на одного пациента. Посередине палаты стоит кровать, недалеко стеллаж с мониторами. В помещение, как и во всей больнице, витает запах антисептика и лекарств.

Вот он… Денис. Бледный, осунувшийся, с капельницей в руке, но глаза — открытые, ясные, ищущие меня. На его груди замечаю аккуратную белую повязку, скрывающая швы.

— Ты в порядке? — вырывается у нас одновременно.

Замираем. Смотрим друг на друга. И вдруг... начинаем смеяться. Тихим, нервным, сбивчивым смехом, который снимает ледяное напряжение последних часов. Смеемся над абсурдом ситуации, над синхронностью вопроса, над тем, что мы оба здесь, живы, несмотря ни на что. Мой смех переходит в легкие всхлипы, потом снова в смех. Смеюсь до тех пор, пока не начинаю держаться за бок — живот болит от напряжения.

— Осторожно, — произносит Денис хрипло, но тепло. — Садись. Ты же тоже пострадавшая.

Подхожу к кровати, опускаюсь на стоящий рядом стул. Беру Дениса за руку, в которой нет иглы от капельницы. Она теплая. Живая.

— Какое-то время я не смогу оперировать, — говорю тихо, поднимая свободную перевязанную руку.

Денис сжимает мои пальцы осторожно.

— Мне очень жаль, Оль. Из-за меня...

— Все нормально, — перебиваю. — Я три года в отпуске не была. Вот думаю взять на время заживления раны и восстановления функциональности. Перевести дух. Подумать.

— Это... же неплохо, — он пытается улыбнуться, но гримаса боли мешает. — Отдых тебе нужен.

— Да, хоть пойму, что мне дальше делать, — соглашаюсь, глядя на наши сплетенные руки. Его пальцы слабо сжимают мои… перевязанные.

— С чем? — взгляд Дениса становится пристальным, тревожным.

— Со всем... — выдыхаю. — Так ты как? Больно?

— Думаю, тебе уже сообщили, что все в порядке, — он кивает в сторону двери, где недавно находилась Катя. — И нет, не больно, мне вкололи обезболивающее, — кривится, явно недовольный лекарственной завесой.

— Только посмей на этот раз его не принимать! — приказываю, но в голосе нет прежней строгости, только забота.

Денис смотрит на меня, и в его зеленых глазах появляется знакомый, давно забытый озорной огонек.

— А то что? — заигрывающе поднимает бровь. — Ты переоденешься медсестрой и вколешь его мне в задницу?

Неожиданно для себя отвечаю с легкой улыбкой:

— Мне необязательно переодеваться...

— В противном случае я тебя к своей заднице не подпущу! — парирует он, и снова тихий смех колышется в палате.

Но он быстро стихает. В комнате повисает молчание. Неловкое, но не тяжелое. Мы с Денисом просто смотрим друг на друга. Столько несказанного висит в воздухе. Столько боли позади. Столько неопределенности впереди.

Муж… бывший… первым нарушает тишину, тихо, но серьезно произнося:

— У меня, правда, ничего не было с Аней. Я не знаю, что она там себе нафантазировала. Но мы реально за последние три года пару раз всего общались. И писем ее я не видел. А если бы увидел, то не стал бы читать. После аварии... — он замолкает, собираясь с мыслями, — ...она словно с ума сошла. Названивала мне, появлялась в больнице, хотя я просил ее не приходить. Пришлось воспользоваться связями отца и попросить охрану ее не пускать. Номер я ее заблокировал. Хорошо, что она моего адреса не знала. А мама с папой в нашей старой квартире не живут. Ане будто крышу снесло. Не знаю, на фоне того, что она переживала, или она всегда была такой.

Киваю, поглаживая его руку большим неповрежденным пальцем:

— Мы скоро все узнаем. Она сейчас в психиатричке у нас. Ее там стабилизируют. Оценят.

Денис выдыхает, как будто сбросив с плеч тяжелый груз. Его взгляд становится глубже, серьезнее:

— Денис... — начинаю я, но он качает головой.

— Нет, не говори ничего. Просто выслушай, — он едва ощутимо сжимает мои пальцы, чтобы не навредить. — Я правда люблю тебя. Знаю, ты мне сейчас не веришь, все-таки я разбил тебе сердце. Но... три года я ни думал ни о ком, кроме тебя. Ты мне дала шанс, и вот чем он закончился, — бывший муж кивает на повязку на животе, потом переводит взгляд на мои руки. — Я не хочу, чтобы ты страдала. Если ты дашь мне еще один шанс... — голос Дениса дрожит, но он заставляет себя говорить четко, глядя мне прямо в глаза, — ...я докажу тебе, что ты самое дорогое, что есть в моей жизни, и больше никогда не причиню тебе боли. Никогда.

Смотрю в глаза Дениса и вижу там боль. Вижу раскаяние. Видимую, осязаемую жертву — эту рану, полученную в попытке защитить меня. Вижу ту самую искренность, которой так не хватало три года назад. Стена внутри, та самая, ледяная и высокая, трещит. Не рушится, нет. Но еще одна трещина появляется. Глубокая. И сквозь нее пробивается слабый, робкий росток чего-то давно забытого. Доверия? Надежды?

— Он у тебя есть... — облегченно выдыхаю. Наверное, давно нужно было перестать сопротивляться, а просто начать… жить.

Денис замирает, не веря своим ушам.

— Что?

— У тебя есть шанс... — повторяю я, чувствуя, как ком в горле рассасывается. — Мне надоело сопротивляться. Я же тоже три года ни с кем не была. Просто закрылась в себе. Оперировала как ни в себя. Думала о тебе, хотя не признавалась в этом даже себе, — делаю паузу, собираясь с духом. — Но Денис, я правда не знаю, смогу ли я когда-то забыть о том, что ты сделал... смогу ли забыть достаточно, чтобы быть с тобой... несмотря на то, что мое сердце все еще болит по тебе, оно все еще ранено... и я не знаю, смогут ли эти раны когда-нибудь зарубцеваться.

Муж,,, бывший… поднимает наши сплетенные руки, прижимает мою тыльную сторону ладони к своим губам. Целует легко, тепло, дрожаще.

— Я сделаю все, чтобы они зарубцевались, — шепчет он в мою кожу. — Мне больше ничего не нужно. Я люблю тебя... так сильно люблю...

Молчу. Но не отдергиваю руку. Сижу рядом, слушая дыхание Дениса, глядя на бинт на его животе и на бинт на своей ладони. Две раны. Две боли. Две истории. Переплетенные. Может быть... просто может быть...

— Кстати, — говорю я через какое-то время, пытаясь вернуть легкую нотку, — у тебя есть больше времени сейчас на то, чтобы мне что-то там доказать... отпуск я проведу с тобой, — вижу, как глаза Дениса загораются надеждой. — Хоть я больше не твой лечащий врач, но все равно убежусь, чтобы ты следил за последней своей почкой. Ты понимаешь, что сегодня чуть ее не лишился?

Денис хрипло посмеивается и почти сразу морщится от боли, но в его глазах появляется знакомый, озорной огонек, который я так любила.

— Хорошо, что не яиц, — криво ухмыляется муж… бывший…