Глава 18

Анфиса

— Игорь. С Новым годом. И… я должна тебе кое-что рассказать. Прямо сейчас…

Слова вырываются у меня, как будто их вытолкнула наружу волна всеобщего ликования. Двенадцатый удар отзвучал, и ледяной дворец взорвался детским счастьем.

Но в серых бездонных глазах бывшего я не вижу ответного праздника. В них лишь леденящая готовность. Готовность к удару, к боли, к правде, которую я храню шесть лет.

Я вздрагиваю.

Мой взгляд в панике бежит от него, ища спасения. И находит его в наших детях. Олег и Стеша, сцепив руки, кружатся посреди зала, задорно топая своими уггами по сверкающему льду.

Они кричат что-то, смеются, их лица наполнены сияющей, абсолютно беззаботной, чистой радостью. Наши малыши — живой укор моей трусости и единственная опора, чтобы её преодолеть.

— Я… я просто хотела сказать… что рада, — голос предательски срывается. — Рада, что мы все здесь. Вместе. Для Стеши… — Глотаю холодный морозный воздух, он обжигает горло. — Ей так не хватало просто… праздника. Нормального. С семьёй…

Игорь не отводит взгляда. Не моргает. Его лицо будто каменеет, и только у глаз в лучиках напряжённых морщин живёт какая-то тихая, жуткая работа мысли. Под этим взглядом я чувствую себя девчонкой, пойманной с поличным на краже.

— Рада, — повторяет он моё слово. Без интонации. Ровно. — А как ты жила все эти годы, Анфиса? До этого «рада»?

Вопрос бьёт точнее любого упрёка. Я отвожу взгляд обратно к детям, к их невинному веселью.

— Как все, — бормочу. — Работала. Растила дочь.

— Сразу встретила его? — голос бывшего низкий и резкий. — Замуж вышла… сразу после того, как сбежала?

В висках стучит. Перед глазами папино лицо. Усталое, мудрое.

— Не из благодарности, дочка. Не торопись выходить замуж.

Но я не могла сидеть на его шее с малышкой на руках. Григорий был… добр. Он давал крышу, статус, притворялся отцом. Он был спасательным кругом, за который я ухватилась в панике.

— Я выживала, как могла! — шёпот превращается в шипение, полное отчаянной злости. На Чернова, на себя, на весь мир. — И не тебе меня судить.

— Я не сужу, — Игорь качает головой, и в этом жесте читается невероятная вселенская усталость. — Просто не понимаю. Ничего не понимаю.

Мне нужно защищаться. Нужно оттолкнуть его, восстановить стены.

— У меня была хорошая жизнь! — выдыхаю с вызовом, цепляясь за эту ложь, как за щит. — Я была счастлива в браке.

— Поэтому ты здесь одна? — бывший парирует мгновенно, будто ждал этого. Его взгляд острый, холодный, словно скальпель. Он скользит по моей правой руке, по пальцу, где уже нет кольца. — Где он, твой муж, в семейный праздник?

Удар. Точный, беспощадный, прямо под дых. Воздух вышибает из легких. Я закусываю нижнюю губу до боли, чувствуя солоноватый привкус крови. Всё рвётся наружу: крик, оправдания, слёзы. Открываю рот, чтобы выкрикнуть последнюю отчаянную ложь: «Да! Он ждёт нас!».

— Ой!

Звенящий испуганный вскрик Стеши разбивает этот момент непонимания.

Моя малышка поскальзывается на отполированном льду и падает. Её алое платье, как лепестки алого цветка. Личико искажается от боли и испуга.

Я вскакиваю, сердце падает в пятки. Но Игорь уже там. Он мгновенно оказывается рядом с моей дочерью и вот уже сидит на одном колене рядом с ней, оттесняя растерянного Олега.

— Тише. Не двигайся. Дай посмотреть, — бывший не сюсюкает. Он говорит спокойно, властно, твёрдо. Точно так, как нужно сейчас.

Своими большими уверенными руками Игорь осторожно, но быстро ощупывает лодыжку Стефании. Все его внимание сосредоточено на моей девочке. К ним подбегает координатор, на лице ужас.

Игорь поднимает голову. Он не кричит. Его низкий голос звучит негромко, но с такой неоспоримой железной силой, что весь мир вокруг будто затихает.

— К врачу. Немедленно. Почему у вас такой скользкий пол? Тут дети.

Чернов не ждёт ответа и не слушает оправданий. Его решение — закон. Игорь наклоняется и одним плавным легким движением подхватывает Стешу на руки, словно перышко.

Она инстинктивно, с детским доверием, которое рвёт мне сердце, обвивает его шею, прижимается к сильной груди. Олег, бледный, серьёзный не по годам, молча стоит рядом с отцом.

Я смотрю на этих троих. На Игоря. Мой ребёнок на его руках. Его сын, держащийся за отца, словно за единственную опору. И ко мне приходит пронзающая, невыносимая ясность: вот она! Та самая защита. Сила. Отцовская забота, о которой Стеша шептала снеговику.

Всё. Стены рухнули.

Мы едем вниз в стеклянной кабинке. Тишина здесь неприятная, давящая. Ее нарушают только приглушённые всхлипы Стеши. Она сидит на коленях у Чернова, маленькая и хрупкая.

— Боишься? — тихо спрашивает Игорь, его губы почти касаются её рыжей макушки.

— Немного, — признаётся моя девочка, голосок дрожит.

— Я буду рядом.

Она поднимает на него заплаканное лицо и смотрит. Так, как никогда не смотрела на Григория. С абсолютным, безграничным доверием. С обожанием. И шепчет так тихо, что я почти читаю это по губам, но смысл долетает до меня с чудовищной ясностью:

— Я всегда хотела… такого папу. Чтобы носил на руках. И чтобы… как ты.

Игорь сжимает её чуть сильнее, закрывает глаза на секунду. Я резко отворачиваюсь к тёмному стеклу. Внизу, в чёрной бездне над Сочи вспыхивают последние прощальные залпы новогоднего салюта.

Оранжевые, зелёные, синие вспышки на миг освещают моё отражение — мокрое от слёз лицо, глаза, полные не боли, а странного опустошённого покоя.

Дверь в кабинет врача закрывается за Стешей и доброй улыбчивой женщиной в белом халате. Олег отлучается в туалет. В стерильной тихой приёмной остаёмся мы с бывшим.

Игорь стоит у стены, его плечи кажутся просто огромными. Он ждёт. Его взгляд тяжёлый, бездонный, в нём теперь нет ни злости, ни вопроса. Только ожидание. Ожидание приговора. Или примирения.

Я подхожу. Делаю последний шаг, который отделяет прошлое от будущего.

— Ты спрашивал, как я жила, — говорю я. Мой голос звучит ровно, странно спокойно, будто всё, что могло гореть, уже выгорело. — Вся моя жизнь… — Я делаю паузу, набираю воздух, смотрю прямо в его серые глаза, в ту самую боль, ту самую надежду. — Это она.

Я вижу, как во взгляде Игоря что-то вспыхивает и гаснет.

— Твоя дочь, Игорь. Стефания. Она твоя.