Глава 23

Игорь

Дверь тихо закрывается за Анфисой. В номере воцаряется давящая тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции. Я стою, прислонившись к стене, и чувствую, как мир под ногами все еще шатается.

Она твоя.

Эти два слова жгут изнутри, как расплавленный металл, заливая пустоту шести лет болью, горечью и… дикой ослепляющей надеждой. У меня есть дочь! Яркий рыжий огонек с огромными синими глазами!

— Пап?

Голос Олега вырывает меня из оцепенения. Сын стоит посреди комнаты, бледный, серьезный не по годам. В его огромных глазах плавает растерянность и миллион вопросов.

— Пап, всё? — он делает шаг вперед, пальцами судорожно теребит край футболки. — Всё теперь по-другому? Навсегда?

Медленно выдыхаю, заставляя мышцы расслабиться. Передо мной мой сын, который нуждается не в истерике, а в отце. Это новая точка отсчета. Самая трудная в жизни.

— Да, Олежа. Теперь все по-другому. Но это не конец, а начало. Сейчас начинается все самое сложное.

— А что будет дальше? — в его голосе звучит страх, от которого сжимается сердце. — Теперь… теперь они будут жить с нами? У нас же дом большой! У меня рядом есть спальня, можно для Стеши. Сделаем ремонт, все розовое! Или… или мы для них третий этаж выделим? Я могу свою коллекцию роботов подвинуть, место освободить!

Я сажусь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, и кладу руки сыну на плечи. Хрупкие детские плечи, на которые уже падает тень взрослых проблем.

— Слушай внимательно, сынок. Наш дом там, где мы с тобой. И да, в нем теперь всегда будет место для Стеши и Анфисы. Но давай не будем собирать всех, как солдатиков в коробку. Сначала надо построить мост. Длинный и крепкий. Они на другом берегу. Мы здесь. Понимаешь?

Олег кивает. Не совсем уверенно, но вдумчиво. Потом его лицо озаряется новой мыслью.

— А я…, а я теперь могу считать ее сестрой? Говорить ей об этом? И всем можно сказать? — в его глазах загорается хрупкий и драгоценный огонек гордости. — Я буду о ней всем рассказывать! И буду ее защищать! Если где-нибудь ее обидят…

— Можешь, — мой голос дрожит. — Она твоя настоящая сестренка. Твоя кровь. И это навсегда. А защищать — это самая главная мужская работа. Но запомни: защищать — это не только кулаки. Это быть рядом. Слушать. Поддерживать. И учить правильно падать, чтобы вставать. Договорились?

— Договорились! — сын выпрямляется, как солдат, принявший присягу. Но тут же его лицо снова мрачнеет от нетерпения. — Пап, а когда мы пойдем к ним? Стеша сейчас с больной ножкой. И, наверное, боится, как и ты. Мне не нравится, когда она грустит. Мы можем сделать первый шаг прямо сейчас?

Его простые и прямые слова, как удар током, возвращают мне способность мыслить, планировать, действовать. Олег прав. Нельзя оставлять Стешу и Анфису в этой тишине, отравленной болью. Нужно простое, ясное действие.

— Можем, — говорю я и чувствую, как в онемевшую душу возвращается что-то похожее на решимость. — Позовем их на завтрак. Как обычные люди. Как… как семья, которая только учится быть семьей.

— Давай! — Олег оживляется, окидывает нас обоих критическим взглядом. — Нам надо… выглядеть нормально! А то мы как после шторма!

Он прав. Мы оба помяты, с красными глазами. Операция «Презентабельный вид» в режиме аврала.

Начинается хаос, достойный кинокомедии. Олег пытается надеть джинсы на обе ноги сразу и едва не падает.

Я, роясь в шкафу, в спешке хватаю первый попавшийся темный свитер и с трудом натягиваю его через голову, обнаруживая, что он слишком в обтяжку и явно на размер меньше. Мда…

Олег смотрит на меня и фыркает. Мы хохочем нервно, с надрывом, но это смех, и он очищает. Это первые легкие, почти нормальные звуки в нашем новом треснувшем мире.

Мы подталкиваем друг друга, бормоча: «Быстрее, они уже, наверное, выходят!»

— Ой, я же в разных носках! — ахает Олег.

— Никто не будет смотреть на твои носки под джинсами, — успокаиваю я, сдирая тесный свитер и находя нормальный.

— А если будут? Надо, чтобы всё было идеально!

Наконец, более-менее приличные, мы приступаем к обуванию. Олег усаживается на пол, прикусывая язык от старания, и сосредоточенно начинает завязывать шнурки на своих кроссовках, бормоча заклинание: «Крестик, петелька, ушко… тяни!»

Я, улыбаясь его усердию, подхожу к двери. Мне нужно глотнуть свежего воздуха из коридора, проверить, настроиться на этот невероятный, пугающий и такой желанный «семейный» завтрак. Тяну ручку на себя.

И замираю…

В трех шагах, в мягком обманчиво-нежном свете бра стоят Анфиса и Артём. Мой друг. Он слишком близко.

Наклонившись к уху Анфисы, он что-то шепчет и губами едва не касается ее мочки. Рука друга лежит на ее предплечье якобы утешающе, но с намеком на право.

Анфиса стоит с опущенной головой и уставшим потерянным лицом. Она кажется такой маленькой и беззащитной на фоне его уверенной массивной фигуры.

И во мне что-то щелкает. Не ревность. Нечто более древнее, дикое и примитивное. Яростное и слепое чувство собственности, помноженное на всю накопленную за ночь ярость от украденных лет.

Градов вторгается в мое пространство. К моей женщине. В ту самую хрупкую, только что намеченную линию будущего, которую мы с ней едва начали прощупывать сквозь руины общей лжи. Артём в эту секунду становится не другом, а символом всего, что может снова украсть, отнять, разрушить.

Разум отключается. Остается только инстинкт и белый шум ярости в висках.

— Руки прочь, — рычу хрипло, не узнавая свой голос.

Я рвусь, как спущенная с цепи пружина. Одним движением оттесняю Анфису в сторону, встаю между ней и Артёмом, и мой кулак, вобравший в себя горечь шести потерянных лет и страх перед будущим, со всей силой летит в удивленное, но уже успевшее напрячься лицо того, кого я еще вчера называл другом…