Глава 20. Это моя дочь?

Егор

Две грёбаных недели я чувствую себя каким-то идиотом.

Почему я самый последний узнаю обо всём, что касается Евы? Почему нахрен информация проходит мимо меня?!

Она работает в театре. Прекрасно. Это всегда было её мечтой. Но какого чёрта я об этом ничего не знаю? Она уже выступала на сцене, а я всё пропустил. Я должен был быть там!

Как так? Мои люди не умеют или не хотят работать?

Стоит переключиться на бизнес, на Ольшанского, так сразу другие сферы несутся в крах. А может его друзья приложили к этому руку? Чтобы я мог узнавать всё в самую последнюю очередь?

И потом… эта травма. Странное дело. Свидетелей того, как Ева упала – нет. Но многие слышали, что в этот день была ссора между Евой и Марией Погореловой – бывшей солисткой театра.

Я нахожу статьи в интернете, где пишут про Еву. Подающая надежды актриса, звезда театра. Уверен, что она талантлива, но в целях безопасности пробиваю информацию. Оказывается, статьи заказные, а заказчик… та-дам!.. любимый папочка.

Савелий Георгиевич, ну не можете вы свои руки не запачкать. Понимаю, что ради дочки, но разве она обрадуется, если узнает, каким путём получила главную роль в новом спектакле? Ну вот Марии уже не понравилось.

Не удивлюсь, если Погорелова как-то «помогла» с падением со второго этажа декорации. Только как узнать это наверняка?

Я прочитал назначение врача и понял… Что я не могу к ней прийти. Ворваться туда. Она будет нервничать и это никак не поможет в восстановлении. К тому же в больнице я оказался теперь персоной нон грата.

В общем, приходится выжидать. А пока жду, начинают всплывать все эти любопытные подробности. И самая шокирующая.

Ева приехала сюда с ребёнком. С маленькой девочкой. Кто она?

Сердце сдавливает от одной мысли, что это… моя дочь?

Теперь я на грани. Плевать на всё, потому что это меняет всё! Если Ольшанский сознательно оторвал меня от моей дочери, я его прибью. Я сорвусь. Хрен кто меня уже остановит.

Он украл мою жизнь!

***

Я вижу её. Стоит на детской площадке. Солнце золотит её светлые пряди. Жмурится и наклоняется к девочке. Перехожу через дорогу и иду к ним.

Еву выписали, она уже чувствует себя хорошо. Сегодня ненадолго даже на работу ходила. Думаю, теперь я не так сильно шокирую её своим вторжением в её личное пространство. Тем более, теперь-то она знает, что я её видел.

Знает и подсознательно ждёт, когда я нарисуюсь на её горизонте.

Подхожу неспешно, хотя готов сорваться с места, подхватить её на руки, обнять, вдохнуть аромат её волос… Поцеловать в сочные губы цвета клубники. Как же я скучал. Каждый грёбаный день скучал по ней.

– Ева, – зову её, но она итак на меня смотрит.

Нервничает. Я же вижу. Вцепилась в свой рюкзак, будто там у неё хранятся какие-то драгоценности. Да я и сам как будто первый раз с девушкой разговариваю. Всё внутри переворачивается, сдавливает.

– Ты ничуть не изменилась.

И это правда. Она всё такая же потрясающая. Отчего я просто дурею. Ну скажи же мне хоть что-то.

– Егор, что ты хочешь? – спрашивает отстранённо и хмуро.

Больно. Чёрт. Обжигает своими словами, будто льдом. Злится. Ей ведь тоже было больно. Четыре года – довольно большой срок для разлуки. А я даже связаться с ней не мог.

– Поговорить с тобой хочу. Ева, ты даже не представляешь, как я надеялся на нашу встречу. Нам так много нужно с тобой обсудить.

– Нет, Егор. Не стоит ворошить прошлое. Что было, то прошло.

Чёрт! Это будет сложнее, чем я предполагал. Замечаю, как из песочницы выбирается малышка и чуть ли не падает на асфальт. Вовремя успеваю подхватить девочку под мышки. Ставлю её на ножки и присаживаюсь перед ней на корточки.

– Аккуратней, крошка.

Именно с этой девчушкой пришла Ева. Она так похожа на свою мать. Наверное, я никогда в жизни не видел таких красивых детей. Выискиваю в чертах лица самого себя. Моя же? Отказываюсь верить, что Ева могла так быстро забыть всё, что было между нами.

Моя. Чёрт! Точно моя!

– Пасиба! – улыбается мне девчушка и бежит к Еве. Обвивает её ногу и кричит: – Мама! Ма! Смотли!

Это какие-то новые неизведанные грани. Наблюдать за Евой и малышкой одно удовольствие. Ей идёт быть мамой. Она такая нежная, заботливая. Восхищается сделанными дочкой пасками из песка.

Когда малышка увлекается строительством всерьёз, Ева подходит ко мне уже сама.

– Сколько лет дочери?

– Зачем тебе?

– Чёрт возьми, Ева, ответь.

Меня начинают напрягать эти игры. Почему она не говорит. Хочет обмануть меня?

– Два.

Врёт. Я уже получил сведения. Я даже знаю, когда она родилась. И её день рождение будет через десять дней. Я уж посчитал. Если роды прошли в срок, то это не может быть ребёнок кого-то другого. В это время мы были вместе.

– Как её зовут?

– Да какая тебе разница!

Приходится пойти за помощью к самой малышке. Наклоняюсь и начинаю общаться с девочкой. Давай, Ева, ты же понимаешь, что я уже знаю твою тайну. Просто скажи мне, как есть.

Неужели считаешь меня полным идиотом?

С удовольствием продолжаю общение с мелкой. Меня лишили этого! Да я сам лишил себя этой жизни. Меня вычеркнули, списали со счетов. Чёрта с два теперь семья Ольшанских от меня отделается. А Есения просто обязана стать Строгановой.

Я выпрямляюсь и подхожу к Еве. Вижу по лицу, что она всё осознаёт. Понимает, что я раскусил обман, и это так больно. Зря она не сказала.

Касаюсь её предплечья. Чтобы не убежала. Чтобы не соврала…

– Ева, это моя дочь?

– Пусти! Не твоя!

И тут меня прошибает одна мысль. Бросает в холодный пот. А вдруг она не врёт? Что если в ту единственную встречу…

– Вани?

Ева отвешивает мне пощёчину, и я тут же успокаиваюсь. Боже, хорошо, что так. Я бы просто не вынес этого. Если бы она предала меня с моим братом…

– Значит, нет?

– Весь мир не сошёлся клином на Строгановых! – вздыхает Ева. – Пусти меня и больше никогда не подходи ко мне и к моей дочери.

Отпускаю. Я не хочу её пугать. Я просто хочу услышать правду.

Ева обходит меня, зовёт дочь, но та слишком занята своим делом, чтобы просто так по команде уйти с площадки. Тогда Ева звонит по телефону.

– Привет, милый! Заберёшь меня с Есенией с площадки возле театра?

Какого хрена? Что за «милый»?! Чувствую, как по лицу идут желваки, а руки сжимаются в кулаки. Я сейчас этому «милому» набью рожу. Она не может в жизнь моей дочери вводить каких-то уродов. Не позволю!

Ева сбрасывает вызов, говорит на прощание «целую». Ну всё. Теперь меня тяжело будет удержать от необдуманных действий.

Оборачивается и дерзко смотрит мне в глаза. В них торжество. Но колечка на пальце я не заметил. Если у неё и есть кто-то, то пока всё только в стадии зарождения чувств, скорее всего.

Думает, что я сдамся? Нет. Мы должны поговорить. Нормально. Без всякой хрени. Как два взрослых человека.

Я бросаю взгляд на дочь.

На мою дочь.

И вижу… как я сразу не заметил этого. Подхватываю девчонку на руки, она смеётся. У Евы бледнеет лицо. Она подходит ближе, явно хочет сказать, чтобы я не трогал малышку, но я опережаю.

Аккуратно беру в руки ракушку, что висит на шее Есении. Бросаю вопросительный взгляд на Еву. Она растерянно закусывает губу и молчит. В глазах паника.

– А что это у тебя такое, малышка? – любопытствую я.

– Это подалок.

– Чей?

– Мамин подалок. Она сказала, что это очень дологой для неё подалок, но дала мне его носить, – девочка бросает на Еву взгляд.

Сохранила. Она сохранила его! Мой подарок. Тот самый, что я сделал ей своими руками. Ей было четырнадцать, а мне семнадцать. Мы были по уши влюблены друг друга и хотели пожениться, когда Еве исполнится восемнадцать…

Бросаю победный взгляд на неё, и замечаю слезинку, скатывающуюся по щеке Евы. Вот же чёрт!